— …Только учтите, — закончил Холтофф. — Под колпаком вы, а не я. А вы знаете, что значит быть под колпаком у Мюллера. Ну?
— Хотите еще коньяку? — вместо ответа предложил ему Штирлиц.
— Хочу, — сознался доверчивый Холтофф. — Наливайте полную.
Он протянул хозяину кабинета свою рюмку, и штандартенфюрер уже изготовился со всего размаха ударить гостя тяжелой граненой бутылкой по черепу, обтянутому редкими белесыми волосенками…
Но в это мгновение мир вокруг мигнул и погас.
Только что кабинет Штирлица существовал — и сразу вдруг его не стало. Напрочь исчезло глухо занавешенное (на случай авианалета союзников) окно. Дематериализовался портрет фюрера на стене, да и стена куда-то сгинула. Испарились кресла, столик, обе рюмки, коньяк в бутылке и сама бутылка. Пропали Штирлиц с Холтоффом.
Некоторое время Земля была безвидна, тиха и пуста. Затем пустота начала потихоньку оживать. В ней по-прежнему не было заметно никого и ничего, однако кое-что стало слышно. Среди абсолютной тишины прорезался едва различимый шелест, который вскоре начал загустевать, твердеть и дробиться на понятные звуки.
Кряхтенье. Покашливание. Наконец, голоса.
— Доннерветтер! — сказал Штирлиц. — Невозможно работать! С нами опять это сделали.
— Вот и хорошо, — отозвался Холтофф. — По крайней мере сейчас никто не шандарахнет бутылкой по моей башке… Кстати, Штирлиц, а вы бы не могли меня, к примеру, не бить? Пожалуйста! Хоть раз, в виде исключения. Каждый раз, когда вы меня прикладываете, я, между прочим, получаю реальное сотрясение мозга…
Из пустоты донеслось хихиканье — то ли Айсмана, то ли Шелленберга, то ли самого рейхсляйтера СС Мартина Бормана.
— Дурашка вы, Холтофф, — снисходительно проронил Штирлиц. — Сколько вам можно объяснять одно и то же? Было бы намного проще, если бы всем сотрудникам РСХА, от унтершарфюрера до высших бонз, прочли курс немецкой классической философии… Ну хорошо, черт с вами, начнем по новой: есть такое понятие — де-тер-ми-низм. В нашем мире, когда он движется по горизонтали, а не стоит, как сейчас, все предопределено. Улавливаете? Рейн всегда впадает в Северное море, фрау Заурих всегда собирает цветочки, Даллес всегда ведет переговоры с Вольфом, а Вольф вечно их проваливает. Время собирать камни, время их швырять, время их снова собирать — и так по кругу. Почему это случается, я не знаю. Но вы обречены пороть чушь, а я обречен бить вас бутылкой. Если не верите, попытайтесь в следующий раз прийти ко мне с разговорами не о физике Рунге, а, допустим, о погоде. И обойтись без этой вашей идиотской фразы: «Не надо зажигать свет».
— Я пытался, — уныло пробормотал Холтофф. — Сколько раз пробовал, ничего не получается. Пока еду к вам, все время воображаю, что сейчас скажу: «А вот и Холтофф! Ха-ха, небось не ждали?» А когда вас вижу, опять несу ахинею про свет и пробки. Словно я под гипнозом или во сне… Я просто подумал, Штирлиц, может, хоть вам удастся проявить волю? У вас сильная воля, гораздо сильнее моей. Я бы не смог, как вы, пялиться на свою жену в баре и слова ей не сказать. Когда играет эта нечеловеческая музыка — та-ра-ти-тара-тааам, — у меня слезы наворачиваются…
— С чего вы взяли, партайгеноссе Холтофф, что это была моя жена? — ледяным тоном спросил Штирлиц. — Может быть, вы наше свидетельство о браке видели? Загляните в мою характеристику на члена НСДАП. Есть там хотя бы слово о жене? Вы думаете, я бы стал скрывать от нашей партии какую-нибудь жену?
— Конечно, не стали бы, — с неприличной поспешностью согласился Холтофф. — Простите меня, штандартенфюрер, я был неправ. Честное слово, клянусь, я ни на что не намекал…
— Ладно, Холтофф, прощаю, — сказал Штирлиц. — Но в следующий раз выбирайте слова. До чертиков надоели все эти ваши упреки, подозрения. Чувствуешь себя, как в гестапо… А насчет триумфа воли ничем, увы, не могу вас порадовать. У меня те же проблемы. Сам бы рад пинком прогнать того спаниеля, но вынужден, как заведенный, его кормить, гладить, вести в дом. Хотя я, к вашему сведению, терпеть не могу никаких собак…
— А я птиц, — добавил Плейшнер. — Кричат, воняют, пачкают. Но все равно, как только прихожу на Блюменштрассе, непременно заворачиваю в этот птичий магазин. Не хочу, а ноги сами несут.
— Мы все у кого-то под колпаком, — тяжело вздохнул Мюллер. — С нами делают, что хотят. Могут запустить этот мир, могут остановить, потом запустить по новой. Недавно я шесть раз подряд вызывал Шольца. Не хочу, а все равно его зову. И шесть раз, одними и теми же словами, прошу у него бритвенные лезвия…
— Это дьявол! — объявила фрау Заурих. — Дьявол! Его повадки. Он всех нас искушает, и мы не в силах ему противиться.
— Но вдруг нас не искушают, а испытывают? — неуверенно предположила Барбара. — Тогда, фрау Заурих, получается, что это не дьявол, а совсем даже наоборот — верховное существо…
Снова раздалось хихиканье: это уж точно веселился Шелленберг.
