Я не сказала ни слова, когда он, буквально сияя от радости, вручил мне билет в один конец, квитанцию об оплате обучения и адрес тетки на салфетке. Хорошо хоть, как в плохих фильмах, чемоданы сразу не собрал.
Я смирилась с его решением, но полюбить учебу так и не смогла. Не то чтобы сильно хотела, но… Разве оно не должно было случиться как-то само?
Сев в дышащий паром автобус до метро, я попыталась почитать, но не смогла запомнить и строчки. Мысли об экзамене и всем, что последует, если он пройдет успешно, упорно не хотели уходить из головы.
И даже поездка в грохочущем и душном вагоне метро вверх по нелюбимой «зеленой» ветке — с чужими сумками и локтями в опасной близости от лица — не смогла вытрясти их вон.
Растолкав пассажиров, вставших у дверей и, конечно, не собиравшихся никуда выходить, я вышла на нужной станции. Широкой дугой обошла стайку старшекурсниц, прогуливающих лекции уже не по необходимости, а для души и чистого удовольствия, поднялась по длиннющему эскалатору на поверхность и, сократив дорогу через переулок, вышла к высокому университетскому крыльцу.
В неверном свете голубое в лентах белокаменной резьбы здание с лепниной по фасаду и шпилями, остро грозящими небу, казалось особенно красивым. Такое невозможно не полюбить, и все же я пыталась: отводила глаза, отрицала архитектурную грацию, высмеивала будто готовых подраться, льва и единорога, выбитых над окнами второго этажа.
Казалось, так проще, ведь расставаться с чем-то любимым, пусть и недолго — слишком тяжело, даже если это что-то — неживое.
— Вот блин.
Взглянув на часы и осознав, что пара уже началась, я мотнула головой и влетела внутрь.
Оставив не по погоде легкое пальто в гардеробе и прочувствовав холод каждой своей косточкой, я поднялась на третий этаж и без стука ворвалась в аудиторию, небрежно толкнув дверь ногой.
Раз не вышло прийти вовремя и от отца все равно попадет, решила не мелочиться и сделать появление эффектным. Так, чтобы преподаватель, поразившись вопиющей наглости, сразу понял, кто в группе первый кандидат на вылет.
Только вот Перлова в классе не оказалось.
В отличие от пятнадцати одногруппников, вмиг повернувших ко мне головы.
— О, привет, — сказала я и, не зная, как сгладить возникшую неловкость, улыбнулась.
Отец учил: страшно — улыбайся: оппонент либо струсит, ожидая другой реакции, либо примет тебя за сумасшедшую и не тронет уже из брезгливости. Кому охота связываться с психом?
— Восемь пятьдесят, — Лизу, заметившую мою улыбку, и правда передернуло.
Наша антипатия — сильная и чистая, без примесей, компромиссов и полутонов — родилась в первый же учебный день, когда я имела неосторожность сесть рядом на собрании. А потом еще и заговорить со своим совсем не московским акцентом.
Теперь-то я понимаю, что такого ее нежная душа вынести не могла, а вот тогда было до жути обидно, получив грубость вместо ответа.
— Могла бы на экзамен вовремя прийти, — бросила Лиза едко, словно только и ждала дня, когда я снова опоздаю.
Промычав что-то невнятное, я заняла свободное место на последнем ряду. Не отвечать — хорошая тактика, если улыбка не помогла. Самозащита или молчаливый протест, а если повезет — еще и уловка, чтобы заставить Лизу понервничать так же, как она заставляла нервничать меня.
— И ты ничего не сделаешь? — не унималась она, быстро переключив внимание на старосту.
Аника, бросив на меня короткий усталый взгляд, пожала плечами.
Мы обе вели себя особняком, но этого не хватило, чтобы поладить и стать настоящими друзьями. Хотя умей я дружить — от такой подруги как наша староста не отказалась бы.
— А я должна?
— Она вообще-то опоздала!
— Но ведь пришла, — спокойно парировала Аника. — Преподавателя нет, экзамен не начался, не вижу проблемы.
Тон и весь ее вид показывали, что спор окончен, и Лиза быстро сдалась, пробубнив напоследок нечто обидное, адресованное всем и сразу.
Ян, другой наш одногруппник, один из трех мальчишек, каким-то чудом залетевших на очень «женскую» специальность, глухо засмеялся, и я едва сдержалась, чтобы не зашипеть на него вместо ответа.
Вот подпевала.
А я ведь обещала, что не среагирую больше ни на одну выходку, не стану злиться, орать или гоняться за ним по коридорам, как в тот позорный раз, когда он «нечаянно» пролил кофе мне на новые джинсы и вместо извинений выдал издевку.
— В тундру, видно, часов не завезли, вот наша Ленка по солнцу и ориентируется.
Шутка у него, традиционно, вышла не смешной и глупой, как у второклассника. Я сжала кулаки и уточнила:
— И тебя научить?
Он быстрее всех понял, куда нужно бить, чтобы стало по-настоящему больно, и я никак не могла этого простить.
Хотя, признаться, я и сама виновата: не стоило никому рассказывать про отца и оленью ферму, зимовки в тундре, охоту и все остальное тоже.
Так и быть мне теперь «Оленеводой» до самого отчисления, а в воспоминаниях, малоприятных, а местами даже болезненных — и того дольше.
И поделом.
