Преподаватель явился к концу первой пары: сослался на бесконечные московские пробки, извинился как-то неискренне, а потом спрятался за журналом успеваемости и, вероятно, вычитав там что-то любопытное, с улыбкой стал вызывать нас по одному.
По исключительной душевной доброте билеты не распечатал и времени подготовиться почти не дал. С кем-то говорил долго, явно смакуя удовольствие, эти разговоры сопровождающее, кому-то только горько улыбался и слал прочь — на кафедру и пересдачу, на других и смотреть не желал, отправляя их вслед за вторыми.
При этом не ставил никому выше «хорошо» и «хорошо с минусом».
Ни выделявшийся ни видом, ни возрастом, с усталыми глазами за стеклами очков и лицом, не выражающем ничего, кроме презрения, профессор Перлов и раньше не очень-то мне нравился, а уж после сегодняшнего и вовсе прочно вписался в личный список людей, которым и руку подать жалко. Где-то за Яном и скверной учительницей из начальных классов.
— А весь семестр такой милый был, — с обидой бросил кто-то из девчонок.
— Не все хорошее, что золото, — ответила другая.
Я ждала своей очереди в потрескивающей от напряжения тишине.
Кажется, предсказание подвело, и экзамен меня выйдет на редкость веселый.
— Елагина, — не в пример себе обычному, к какому мы привыкли на лекциях, прогремел Александр Александрович, и я поднялась.
Мягкой походкой, почти уже свободной от учебных забот, подошла к высокому преподавательскому столу, не спросив разрешения, села напротив и улыбнулась открыто и радостно.
— Полагаю, с таким настроем отвечать будете на вопросы вне основной программы? — поинтересовался профессор. — Дополнительную литературу из списка читали?
Я неопределенно пожала плечами, но улыбку притушить не смогла.
По правде — учебную литературу даже не открывала. И на методичку, обязательную и очень нужную, тратиться не стала.
— Погода хорошая, — сказала я первое, что в голову пришло. — Солнце, птички поют. Красота.
— В Москве? — спросил Перлов в недоумении. — В декабре?
Решил, наверное, что у меня перед экзаменом с головой совсем плохо стало. Чего только учеба животворящая с людьми не делает.
— Ну да.
Александр Александрович, вероятно, прикидывая, что после такого вступления я выдам непосредственно по его предмету, усмехнулся в ответ, и, вмиг потеряв ко мне интерес, углубился в собственные записи.
Смотрел на них долго и внимательно, сосредоточенно водя карандашом по строчкам. Бормоча, перепроверял дважды и даже пальцем в журнале потер, будто не веря, что все его рукой написано.
— Да у вас, любезная, автомат, — наконец сказал он.
Я моргнула.
— Что у меня, простите?
Будь он доктором, а автомат — названием мудреной болезни, я расстроилась бы меньше.
Хотелось, чтобы Александр Александрович исправился, стукнув себя по лбу, признал ошибку, а потом спросил что-нибудь, на что мне ни за что не ответить… Но он молчал. Долго молчал, задумчиво. И смотрел на меня с укором.
— Автомат, говорю, — повторил он нетерпеливо. — Давайте зачетку и свободны.
— А я ее дома забыла.
Попытка завалить, отчаянная в своей нелепости, конечно, закончилась ничем.
— Тогда в ведомость проставлю, а деканат остальное сам заполнит.
Сбивчиво поблагодарив профессора, которого благодарить было не за что, я, едва не столкнувшись с Яном, шедшим сдавать — или сдаваться — следующим, торопливо вышла вон.
— Сдала? — не скрывая издевки, бросил в спину Ян, но я предпочла не отвечать.
Щеки жгло, словно в случившемся была и моя вина.
Вот уж зеленый, серый, голубой. Помогло так помогло!
Иначе как чудом внезапную оценку не назовешь, а ведь до этого самого заклятого дня все шло более чем хорошо: лабораторные я сдала на тройки, два семинара честно прогуляла и один не очень честно проболела — и вот. Весьма неожиданный финал, когда его совсем не ждешь.
Остальные, наверное, решили, что автомат — купленный… Хотя я и понятия не имела, как такие вещи покупаются. И, по правде, не думала, что в нашем университете подобное в ходу.
Ну, почему со мной?
Так всегда: у некоторых мечты сбываются, а другие — как я, то ли мечтают ни о том, то ли хотят чего-то слишком сильно, чтобы то взяло и сбылось. Несправедливое, но равновесие.
Или просто чья-то игра и ложь?
Спустившись в буфет и отстояв к кассе непривычно длинную очередь, я так и не нашла объяснения, как все могло произойти: кто-то подставил меня, перед группой и преподавателем, но кто и зачем сложно было даже предположить. Да, друзей тут я не завела, но разве это повод творить такое?
Только если экзамен — не подстава, а шутка, прямолинейная до ужаса, неудачная и очень детская. Знакомым почерком.
Думать о человеке плохо без доказательств неправильно и гадко, и все же на какое-то мгновение я задумалась. Представила, что Ян и правда подделал оценки или уговорил преподавателя (который, к слову, его научный руководитель по нашей первой курсовой и, по слухам, дальний родственник), исправить их своей рукой.
Я тут же отмела саму мысль, что он мог сотворить такое, но часть меня — неугомонная и обидчивая — все равно не смогла оставить подозрения.
