И вот однажды случилось невозможное. Все побежали смотреть на мертвую птичку. Все бросились поглядеть на это «страшное и ужасное»… И пространство около берез опустело. Анна, конечно, тоже была готова броситься на этот истошный клич: «Птичка, птичка настоящая! Мертвая!» — и хоть одним глазком взглянуть на такое диво… Но вдруг с изумлением обнаружила, что гамак пуст и кругом никого. Ни одного желающего, ни одного конкурента. Не веря своим глазам, она подошла, едва дыша, к гамаку и уже взялась за плетеные веревки, но тут все вернулись.
Оказывается, птичку очень быстро — ввиду ее антисанитарного состояния — смели на железный совок и унесли. Надежды старшей группы на торжественные похороны не оправдались. А Елена Петровна положила Анне ласково руку на плечо и сказала: «Подожди, Анечка, потом покачаешься».
Она не заплакала. Просто окаменела от своего несчастья. Она уже понимала, что никакого «потом» никогда не будет.
Разрыдалась она дома. Так безнадежно и отчаянно, что мама испугалась не на шутку. Сначала Анна ничего и объяснить-то не могла: только «гамак» да «гамак». Но мама успокаивала, утешала, выпытывала, выспрашивала… И Анна все-таки рассказала…
«И всего-то?» — удивилась мама.
На следующий день Анна качалась в гамаке.
Как ее удивило мамино всемогущество! Легкость, с которой разрешились ее мучения. Она-то думала, что «никогда». Никогда в жизни ей уже не покачаться в этом гамаке.
Мама не собиралась щадить ее чувства и сохранять детские чистые представления о порядке вещей. И если бы не страшные Анины рыдания, ошеломившие ее и не оставившие сомнений в искренности, мама, может, и вовсе не придала бы значения этой истории с гамаком.
Да, мама не была любительницей разбираться в чувствах, но она любила ее. А сомнений в том, что дочь несчастна, не оставалось. И мама это почувствовала. И вот, особо не посвящая Анну в свои действия, впрочем, и особо не таясь, она сделала то, что сделала. А именно — подарок. Анечка поняла, что «Елене сделали подарок».
Так Анна узнала, что известные ей ранее способы проникновения в гамак были недействительными, что в жизни действительными были совершенно другие методы, открывающие доступ к осуществлению мечты.
Может быть, с тех пор она не любит разговоров о порядке. «Это в порядке вещей…» Или «вот раньше был порядок».
Порядок был таков, что ее школьной подруге, например, под страхом самых ужасных кар родители запретили признаваться в школе, что мама работает в магазине. В эпоху дефицита это было для мамы «чревато»… «За каждый твой диктант мне придется расплачиваться копченой колбасой», — объясняла мама дочери.
Но Анна уже этому не удивлялась. Она уже была опытная — у нее за плечами уже был гамак.
Еще в детском саду Елена Петровна Звездицкая, сама того не ведая, открыла ей основной закон экономики. Ничьей, не частной собственности не бывает. Именно поэтому в обществе, которое декларирует ее отсутствие, так велико стихийное «естественное» стремление тех, кому государство поручает чем-либо заведовать, приватизировать свое право распоряжаться тем, чем они заведуют. Ведь строгими этическими запретами обременены далеко не все… И тогда взятка кажется естественной, привычной — «по-другому и быть не может», — неискоренимой. Одного снимают, другой приходит, садится за его стол и начинает делать то же самое. Поскольку он «наивно», можно сказать, по-детски, основываясь, наверное, еще на детсадовском опыте, — ах, как впечаталось! — в глубине души не сомневается в том, что стол, за который он сел, а главное, связанные с ним возможности — его частная собственность.
И Елена Петровна, на нынешний Анин взгляд, не была «плохой женщиной» — просто она «заведовала гамаком» и, плохо выучив «моральный кодекс строителя коммунизма», иллюстрировала своим поведением непреложность законов экономики.
Госпожа Волкова отдыхала после обеда, когда Аня Светлова открыла дверь ее спальни, вошла не спросясь и вытащила из своей спортивной сумки газетный сверток.
— Подарок?
— Заткнитесь.
Марина попыталась приподняться на постели.
— Лежать, — лаконично, как собаке, приказала «учительница».
Что-то было в Анином голосе, так же как и в глазах, что остановило Марину от естественного взбрыкивания. Хотя еще никто никогда не был с ней так груб!
— Что-то случилось?
— Хороший вопрос!
Анна развернула бумагу.
И Маринины глаза расширились от ужаса… Такого страшного ножа видеть ей еще не доводилось.
Сцена была не из приятных. Полуодетая Марина лежала на непомерно огромной постели, как жертва на алтаре перед закланием, а милая славная девочка-учительница со стальным блеском в глазах, держа в руках жутковатого вида тесак, возвышалась над ней.
Марина попыталась улыбнуться:
— У нас что сегодня по графику? Жертвоприношение? Заклание хозяек?
Шутка не удалась. В серых Аниных глазах сейчас был холод. Марина их не узнала.
У нее перехватило дыхание. Еще чуть-чуть и…
— Ты что… хочешь меня убить? — спросила она, не узнавая свой собственный голос.
— А вы не любите, когда вас опережают? У вас, может, месячник безопасности начался? На этой неделе вы не убиваете?
