Бывало и по-другому. Немецкий самолет-разведчик засекал сигналы партизан и сообщал о них на свои прифронтовые аэродромы. Там зажигали такие же костры. На эту хитрость иногда попадались наши летчики. Тимофей Ковалев, например, дважды садился на немецкий аэродром. К счастью, инстинкт опытного летчика подсказывал ему не выключать мотор. Сообразив, что произошла ошибка, Ковалев немедленно взмывал в воздух, оставляя с носом бегущих к самолету врагов. В этих случаях его машина прибывала к нам изрешеченная пулями.
В общей сложности Ковалев лично сделал 55 вылетов к партизанам, а авиаэскадрилья, которой он командовал, совершила 850 вылетов в партизанские отряды.
В ходе эвакуации командного и политического состава из корпусов Белова и Казанкина нам встречалось немало трудностей. Совсем плохо стало с продовольствием. 3 июля 1942 года мы сообщали Г. К. Жукову:
«Посадочную площадку Новые Луки исходу дня 2.7.42 г. противник взял свой контроль, занял ее окраину, поэтому принять самолеты эвакуацию начсостава ночью 3.7.42 г. не могли. Ведем поиски новой посадочной площадки.
Полагаю работу по эвакуации возобновить в ночь на 5.7.42 г.
В ночь на 4.7.42 г. самолеты для эвакуации комначсостава не высылайте.
Для частей Белова, Казанкина прошу усилить выброску продуктов, в том числе соли, махорки, спичек. Если не будет массовой выброски продуктов, положение питанием личного состава этих частей катастрофическое.
Казубский, Юденков».
Об этом же радировали штабу фронта и офицеры-беловцы. Но постепенно все трудности были преодолены. Эвакуация беловцев заканчивалась. Однажды ночью последние офицеры, сопровождаемые партизанами, шли цепочкой по лесной дороге к аэродрому. Где-то посередине шел и я вместе с Ильей Кошаковым. Было тихо, лес дремал. И вдруг Кошаков вполголоса, очень задушевно запел:
Неизгладимое впечатление произвела на меня эта песня. И дело, очевидно, не столько в самой песне, а в словах, в том, кто ее пел и где. Мы действительно не спали, чтобы могла спать перед трудовым днем любимая столица Москва...
Самолеты ушли вовремя и благополучно. Той же ночью мы сняли наши посты, и партизанский аэродром перестал существовать. Практически он стал бесполезен. Немецкая авиация отлично знала его. Вокруг появились артиллерия, зенитки. И каждый прилет самолетов сопровождался бомбежками, артиллерийским обстрелом. Если нам в будущем понадобится аэродром, то мы его сумеем организовать в другом месте.
Ликвидируя аэродром у Старых Лук, мы, помимо всего прочего, хотели показать, что покидаем этот район. Заодно решили напасть на деревню Болоновец, выбить оттуда фашистов, добыть продовольствия. Там у нас было припрятано немало хлеба, а у жителей находился оставленный партизанами скот. А с продовольствием в последнее время стало совсем плохо: давно уже не было даже хлеба.
Еще тогда, когда мы отправляли последние самолеты с беловцами и тяжелоранеными партизанами, как-то рано утром Василия Васильевича разбудил майор из офицеров-беловцев и встревоженно сказал:
— Что делать, Батя? Есть нечего, люди начинают пухнуть.
Казубский вызвал Харламповича.
— Дело с продуктами совсем дрянь, люди начинают пухнуть от голода. Зарежьте лошадь Андрея.
— Что ты, Батя, да разве можно убивать такую лошадь! Ведь ей цены нет. Это чистокровный английский рысак. Я таких отроду не видел. Да и от комиссара что мне за это будет? Помнишь, как он меня за чарку самогонки в баню посадил? Не могу, Батя!
— Жалко, конечно, Немца, но что поделаешь: надо. А с комиссаром я поговорю сам, не беспокойся.
Немца зарезали и несколько дней продержались...
