Ляля осталась у Щегловых. Геворг не появлялся. Каникулы кончились, и она отправилась в Университет. Римма очень волновалась: там встреча с Геворгом неизбежна. У Ляли опять затвердело лицо, и она коротко сказала:
— Выдержу.
Вернувшись, положила на стол ключ:
— Вот. Отдал. Переводится в Ереван. Сказал: «После такого позора здесь не останусь…» — и горько, по-детски заплакала.
Июнь восемьдесят второго был жарким. Римма с годами стала плохо переносить жару, и решила хоть на неделю съездить к старикам Медведевым под Лугу. Каждое лето она отдыхала у них полтора-два месяца, но сейчас не могла отлучиться надолго: после пятнадцатого должна прилететь Лялька.
«Как плохо распорядилась судьба, — часто думает Римма, — единственный близкий человек, оставшийся у меня, живет за тысячи километров».
…После своего короткого неудачного замужества Лялька снова поселилась у Щегловых и еще больше, если это возможно, привязалась к Римме. И снова у них частым гостем стал Миша. Он по-прежнему восхищенно смотрел на Ляльку, старался всячески развлечь, с удивительной деликатностью обходя последние события. И в конце концов добился: стал ей необходим. Но замуж за него она вышла только спустя четыре года. Слишком сильна была травма от первого брака.
— Он тебя вы́ходил, выстрадал, — говорила Римма.
— Наверно, я всегда его любила… — задумчиво отвечала Лялька, — Геворг — удар молнии, шок, затмение… Как под гипнозом была…
Через полтора года она родила дочку и назвала ее в память о матери Олей. Вскоре Мишу перевели на Дальний Восток, и началась у Ляльки с Олей кочевая жизнь семьи военного. В последнее десятилетие Римма видится с ней урывками, но пишут друг другу часто, много — любая мелочь им важна, интересна. Иногда поздно вечером или рано утром Римму будит телефонный звонок и высокий нежный голос кричит: «Так захотелось услышать тебя…» Скоро они совсем вернутся в Ленинград: Миша должен демобилизоваться по возрасту, и Лялька летит для устройства жилищных дел — они с Риммой мечтают снова жить вместе.
«Не время сейчас уезжать, надо бы заниматься обменом, но не смогу по этой жарище бегать. А потом, может быть, жара спадет, у нас это быстро…» — подумала Римма и, позвонив Глаше, предложила поехать с ней:
— Хватит тебе по заграницам мотаться. Отдохни на родной природе.
— Как теперь говорят: на пленэре? — засмеялась Глаша. — А удобно? Я их мало знаю, сто лет не видела.
— Вполне, — ответила Римма. — Заодно осмотришь стариков. У Елизаветы Петровны ноги болят, отекают. Захвати свои снадобья.
— Когда подавать машину? — тоном заправского шофера спросила доктор наук профессор Аглая Викторовна, с юности сохранившая к Римме отношение как к старшему, умудренному жизнью другу.
— Ровно в восемь к подъезду, — в тон ей ответила Римма.
— А в джинсах можно?
— Валяй!
В восемь утра Римма с чемоданчиком и большой сумкой — гостинцы Медведевым — спустилась вниз. У подъезда стояла вишневая «Волга». Глаша — худая, высокая, в джинсах и замшевой куртке — ходила вокруг машины, пиная ногой колеса. Римма с удовольствием посмотрела на нее: седые, модно подстриженные волосы красиво оттеняли желто-смуглое лицо, темные глаза. Одобрительно заметила:
— Хорошеешь. Вылитая Софи Лорен.
— Если бы она была уродиной, — иронически отозвалась Глаша. — Вот тебя действительно годы не берут.
— Надень очки, — посоветовала Римма, — сразу вылезет ущерб, причиненный временем… — и весело закончила: — В общем, ничего, мы с тобой — элегантные старухи.
По дороге Глаша рассказывала о конгрессе в Лондоне, с которого только что вернулась. Слушая и радуясь за нее, Римма думала: «Будь у нее семья, она не достигла бы таких высот. Женщине трудно все успеть».
Проехав Сиверскую, Глаша спросила:
— Почему Медведевы в такую чертову даль забрались? Строить дачу, так уж поближе.
— Какую дачу! — воскликнула Римма. — Они там постоянно живут. В шестьдесят четвертом Андрей Михайлович ушел на пенсию и они переехали, чтобы рядом с Ленкой жить. Домик купили, он перестроил его, довел до немыслимой красоты, Елизавета Петровна все кругом обуютила… У нее особый талант — домовитость. Войдешь к ним — уходить не хочется. Сама увидишь.
— Сколько же им?
— Ему уже восемьдесят пять. Крепыш. На огороде работает, в саду, постоянно что-то усовершенствует в доме, мастерит забавы для правнуков… Их там целое племя: дочь с зятем, трое внуков, семь правнуков…
— Не слабо! — заметила Глаша. — Теперь редко встречается.
— По-прежнему не наглядится на свою Лизоньку, говорит про нее: «Она у меня еще молодка».
— А молодке сколько?
— Только семьдесят девять. Располнела, тяжело ходит, а лицо милое, доброе. Хлопочет целый день: с правнуками возится, хозяйство на ней, обшивает всю семью…
— Славные старики, — сказала Глаша, — ее я мало знаю, а он мне всегда нравился.
— Знаешь, глядя на них, я понимаю: только наполненная трудом жизнь, заботы о близких сохраняют бодрость, ясное сознание…
