— Вы же счастливый человек. У вас есть любимые дети и любимое дело. Чего еще можно желать?
О том, чего ей не хватало, Вера сказать ему не могла, поэтому ответила, что маленькие дети приносили ей только радость, а теперь с ними делается все труднее и труднее.
— Парню нужна мужская рука, — вскользь заметил он.
Это был скрытый вопрос — где отец детей? Она столько наговорила ему о своей жизни, семье, доме, даже про кота Фугаса не забыла, только о муже — ни слова. Не хотелось о нем вспоминать! И что сказать? Что он кандидат наук, химик. Какое это имеет значение? Сказать: живу с нелюбимым, потому что не хватает решимости расстаться, боюсь одиночества — унизительно. Присутствие этого человека вызвало в ней ярый протест против Павла. Даже незримый, он мешал ей. И она подумала: «Надо развестись. Приеду, скажу ему».
— Обычно людям нужно прикрыть рот, чтобы не проговориться, — прервал молчание Глеб Сергеевич, — вам — все лицо. Редкая выразительность!
— О чем же я проговорилась? — быстро спросила Вера.
— Какой-то камешек носите на сердце, сейчас вспомнили о нем и решили поступить круто. Так?
— У каждого свои… валуны и равнины, — уклонилась Вера и вкрадчиво спросила: — А вам не хочется что-нибудь о себе?..
— Хочется, — сознался он, — но будет ли интересно? Ничего примечательного…
— Да, да! — невпопад воскликнула она.
— Даже не знаю, с чего начать…
— По порядку, — потребовала Вера.
— Заполним анкету? — улыбнулся он. — Родился в Ленинграде, в тридцать седьмом окончил Кораблестроительный, до войны работал на Адмиралтейском заводе, воевал на Северном флоте, дважды был ранен, второй раз — тяжело, вот памятка осталась, — коснулся он шрама. — Родители умерли от голода… До сих пор успокоиться не могу! — оборвал он себя. — Понимаете, как только я узнал, что Ленинград блокирован, стал доппаек откладывать, надеялся с оказией своим старикам послать. В январе сорок второго полетел от нас человек, взялся доставить. Я им сразу написал: держитесь, ждите. Вернулся этот тип, рассказал, что был у моих, подробности наплел, а в феврале я получил от матери письмо, последнее, что отец умер и посылки они не получили.
— Убить мало! — прошептала Вера.
— Убил, если бы не отняли, — сказал он с такой силой ненависти, что она поежилась.
— Судить меня хотели, но, узнав обстоятельства, не стали, а через год он сел за воровство. Все проходит, и ничто не проходит. Все носим в себе. — Он замолчал, задумавшись.
— Дальше, — тихо попросила Вера.
— Невеста была у меня, — иронически произнес он, — звучит несовременно, но именно так я думал о ней. Воспитанная, чистенькая мамина дочка. Особенно пылких чувств я к ней не питал, но простились мы горячо. Война необыкновенно приподняла и обострила все чувства. Переписывались. А в сорок четвертом она сообщила, что вышла замуж. Просила простить и забыть. Живет в людях эдакая детская уверенность: что бы ни натворил — попроси прощения, и ты уже не виноват, словно невзначай толкнул на улице. Остался один. Думать, беспокоиться не о ком. Никто не ждет. Убьют — сообщить некому. А тут еще близкий друг погиб. Всю войну рядом. Кадровый офицер. Замечательный человек был. О нем когда-нибудь отдельно….
«Когда-нибудь, — обрадовалась Вера, — когда-нибудь… Значит, он думает…»
— Вскоре я был тяжело ранен, — продолжал Глеб Сергеевич, — к счастью, как это ни парадоксально звучит. Физические страдания, знаете ли, очень отвлекают. И жизнь по-настоящему начинаешь ценить, когда вот-вот лишишься ее. Так захотел жить, что, как видите, выжил. Палатным врачом у нас была некая Нина Михайловна. Милая, грустная, тихая, как мышка. Недавно мужа потеряла. Врачом она была средним, но доброты и преданности делу необыкновенной. Около тяжелых ночи сидела — выхаживала. И меня выходила. Вышел из госпиталя и женился на ней. После демобилизации привез ее в Ленинград, вернулся на свой завод, а четыре года назад мы разошлись. Оставил ей квартиру и перевелся в Сормово.
— Почему? — вырвалось у Веры.
— Что «почему»? — улыбнулся он. — Почему разошелся или почему уехал?
— Все хочу знать! — Вера пришла в состояние, которое дома называли «бульдожьей хваткой». Когда ей очень хотелось что-нибудь узнать, в ней появлялся такой внутренний напор, что не ответить было невозможно.
— Если придерживаться голых фактов, то она ушла от меня к другому.
— Не может быть! — усомнилась Вера.
— Мне лестно ваше неверие, тем не менее это так. А я ей был искренне благодарен. Не получилось у нас семьи, как мы ни старались.
— Но вы любили ее?
— Когда женился, мне казалось, что да. Понимаете, я так радовался возвращению к жизни, находился в несвойственном мне состоянии умиленности, был благодарен ей за все, что она сделала для меня. Ее слабость, беспомощность вызывали желание защитить. Кроме того, мы оба были очень одиноки. Всю эту путаницу чувств, ощущений я и принял за любовь.
— Наверное, вы все-таки любили ее, иначе бы не уехали. Вам тяжело было видеть ее с другим?
