Как Вера ни вчитывалась в исписанные размашистым Танькиным почерком листочки, она ничего не могла вычитать о ее жизни, душевном состоянии, мыслях. Единственное, что она понимала отчетливо, — для нее не осталось места в жизни дочери. Такие письма пишут по обязанности, а не по велению сердца.
Перед редкими приездами дочери Вера волновалась, готовилась расспросить ее, рассказать о себе, но появлялась Таня — полная, сильная, уже далеко не юная женщина, — тяжелой походкой, от которой звенели рюмки в серванте, ходила по комнате и, не умолкая, говорила о детях: старший Алешка — упрямец, характер будь здоров! Но способный и в музыкальной школе хорошо успевает.
— Вот, посмотри! — демонстрировались фото: Алешка за роялем, Алешка на лыжах, Алешка без лыж…
Антошка — младший — милейшее существо! Весельчак, болтун, никаких капризов, прошу убедиться: Антошка хохочет на пляже, хохочет в кроватке и даже на горшке.
Вера вежливо слушала, вежливо смотрела, но сердце ее молчало — фотографии не полюбишь.
Без паузы Танька перемахивала на свою школу — работы невпроворот! Следовали рассказы о КВН, «Голубых огоньках», успеваемости, контактах с родителями («если бы ты знала, какие есть семьи!»), о «трудных детях» («трудные дети — всегда несчастные, уверяю тебя! Им с детства не хватало любви»).
От бесконечно повторяемого слова «дети» Вера дурела, ей казалось, что толпы детей отгораживают ее от Тани, не дают прорваться к ней. А Таня уже повествовала о своих друзьях-приятелях:
— У нас интеллигенция живет дружно. Интересные люди есть.
И Вера узнавала чрезвычайно ценные подробности об общественной и личной жизни доктора Гребенщикова, инженера Мочалина, физички Лялиной. Да-а! Стоило год ждать дочь, чтобы узнать, при каких обстоятельствах школьного завхоза бросила жена, а он…
Уже не слушая ее, Вера думала, что, вероятно, Таня боится остановиться, боится паузы, в которую может просочиться то больное и трудное, что есть между ними.
Вера никогда не спрашивала дочь о ее семейной жизни, муже, захочет — расскажет сама, но эту тему Таня аккуратно обходила и, в свою очередь, никогда ни о чем не расспрашивала мать, ограничиваясь утверждениями:
— У тебя, я вижу, все хорошо.
«Что она могла увидеть хорошего в моей жизни?» — думала Вера.
В один из приездов дочери Вера начала было рассказывать о своих неприятностях на работе, но Таня, немного послушав ее, прервала:
— «Материал не по возрасту»? Так взяла бы другой. Как ни крути, а ты уже не девочка. Я не понимаю, на что ты обиделась? Нужно трезво смотреть на вещи.
«У нее трезвости хоть отбавляй, — с горечью думала Вера, — эгоизма и черствости тоже хватает. Чужим человеком стала».
После отъездов дочери у Веры всегда оставался тяжелый осадок в душе: почему у них так получилось? Кто в этом виноват? И однажды она призналась себе: «Мой характер».
Но о Тане можно было хоть не беспокоиться, у нее все благополучно. С Петькой же получилось совсем плохо. С детства заласканный, легкомысленный, он привык, что все ему прощается и все легко дается. Быстро увлекающийся и так же быстро остывающий, он ничем по-настоящему не интересовался.
— Терпение и усидчивость «на ноле», выручают способности и память, — говорила его классная воспитательница.
Школу он все-таки кончил хорошо, а дальше началась свистопляска: Петька легко поступал в разные институты и так же легко вылетал, в лучшем случае в конце второго семестра. Барьер второго курса он ни разу не взял.
Поступив в очередной вуз, он авторитетно разъяснял матери и бабушке всю важность и нужность своей будущей специальности, после отчисления же выяснялось, что институт нестоящий и специальность неперспективная.
Между институтами он работал в самых разнообразных учреждениях, куда Вере удавалось его запихнуть. О каждой новой работе он говорил с увлечением, рассказывал о замечательных людях, о том, как все к нему хорошо относятся, а через два-три месяца он бросал работу или его увольняли за прогулы.
— Как ты живешь? О чем ты думаешь?! — неистовствовала Вера. — Лодырь! Ничтожество…
— И тунеядец, — весело дополнял ее Петька и тут же обнимал мать: — Не огорчайся, мамынька, я же работал временно, буду поступать в институт.
И все фатально повторялось: поступление — отчисление, работа — увольнение. Серьезно он относился только к развлечениям и своей внешности. Водобоязнь давно прошла, теперь он постоянно мылся, чистился, охорашивался. Сделав томное лицо, подолгу рассматривал себя в зеркале. Стал разборчив в одежде. Сдаваясь на его деликатные просьбы (он никогда не требовал, не настаивал), Вера покупала ему и финский плащ, и венгерский костюм, и французские ботинки, думая: «А кто у меня есть кроме него?» Ко всем календарным праздникам и дням рождений бесчисленных товарищей — очевидно, весьма сомнительных, судя по тому, как Петька их скрывал от нее — он готовился вдумчиво, загодя, советовался с Верой насчет меню, если это была складчина, о том, какой купить подарок, а на ее вопрос, есть ли у него деньги на это, сознавался:
— С монетой вяло.
И она снова давала.
