Она устроила Таньку рядом с человеком, по грудь закованным в гипс. Когда она прочла «Шуточку» Чехова, ее стали расспрашивать: кто она, откуда, почему ходит с ребенком, где муж, как зовут девочку? Просили показать ее. И Вера осторожно носила сытую, сладко спящую Таньку от одной кровати к другой. Она поняла, что этим истерзанным горечью отступлений, ранами, оторванным от семей мужчинам тихое дыхание, чистый молочный запах ребенка нужнее любого художественного чтения.
Вначале работать Вере было неимоверно трудно — не было репертуара, только то, что она готовила в институте к зачетам по художественному слову. И она учила прямо с газетных страниц стихи Симонова, страстные статьи Эренбурга и читала их вперемежку с чеховскими рассказами и отрывками из «Войны и мира». Серьезно работать над новым материалом было некогда, помочь — некому, и читала она как бог на душу положит, то есть как чувствовала, но слушали ее всегда хорошо. Очевидно, подкупали искренность, неподдельная взволнованность и, разумеется, молодость.
Тяготы быта она переносила терпеливо — война! Стыдно ныть и жаловаться. Когда мама приходила с работы, Вера, оставив ей дочку, колола дрова, таскала ведрами воду из колонки, топила окаянную печурку, готовила немудрящую еду, сдабривая ее пышными названиями: «маседуан из овощей», «суп-крем», «соус тартар-бурдалез», смешившими маму до слез. Потом, раскалив печурку, купала Таню, стирала, мыла пол и, закончив дневные дела, садилась под сохнущими пеленками писать Павлу.
Тогда ей снова казалось, что она любит мужа. Она постоянно волновалась о нем, с замиранием сердца ждала почтальона. А письма Павла были переполнены тревогой о ней, о дочке, настойчивыми вопросами о мельчайших подробностях их жизни. О себе же он просил не беспокоиться: «…на нашем участке тихо, а такому битюгу, как я, и война на пользу. От свежего воздуха и физической нагрузки только здоровее стал». Фронт в его письмах выглядел чем-то вроде спортивного лагеря. Но и в письмах Веры их восьмиметровая темная комнатка превращалась в прекрасное светлое помещение, молниеносно остывающая печурка — в изразцовую печь, сутками сохраняющую тепло, топчан, на котором они с мамой спали, — в комфортабельное ложе, а бельевая корзина, служившая колыбелью Таньке, — в деревянную кроватку с сеткой. Правду она писала только о людях, ее окружавших: «…если бы ты знал, сколько хороших людей я встречаю! И все стараются помочь нам. Без просьб, без расчета на благодарность!»
Сердитая, с вечно недовольным лицом сестра-хозяйка одного из госпиталей, как-то сказав Вере: «Пройдемте со мной», привела ее в бельевую и, указав на большую стопку белья, велела: «Берите. Это списанное. Все продезинфицировано. Для ребенка пригодится».
После концерта в обеденный перерыв на заводе пожилая работница, отдавая Вере девочку, спросила:
— Почему глаза красные? Беда случилась?
— Печурка дымит, сладу с ней нет! — ответила Вера.
Женщина спросила адрес, и вечером пришел ее муж, объяснил, что не так выведена труба, долго возился, но наладил и не только наотрез отказался от денег, но и заставил взять присланные женой несколько свеклин и брюкву.
Несмотря на полуголодную жизнь, молока у Веры было достаточно, Танюшка набирала вес и к году стала толстой, бело-розовой, в ямочках и складках, бегать с ней было уже тяжело.
— Завидую кенгуру! — говорила Вера. — Сунула детеныша в сумку и пошла, а у меня руки отваливаются.
В начале сорок пятого они вернулись домой. Во всем уже чувствовался скорый конец войны. На улицах незнакомые люди улыбались друг другу: «Скоро! Скоро!» Победные сообщения Совинформбюро, салюты войскам наполняли радостью.
В Вере проснулась неукротимая энергия, все ей тогда удавалось. Пошла в Филармонию, ее прослушали и приняли. Она ликовала: «Приняли! В Ленинградскую филармонию!» Но ликование сменилось отчаянием, когда худрук, ласково улыбаясь, сказал:
— Надеюсь, вы понимаете, что в таком виде работать нельзя? Это неуважение к зрителям. Нужно концертное платье.
Ее синий костюм, перешитый из старого костюма Павла, и белая блузка (его же ушитая рубашка) казались ей вполне приличными, даже нарядными. Конечно, костюм немного лоснился и рукава чуть обтрепались, но она так чистила и отглаживала его, что на расстоянии это не было заметно.
О том, чтобы купить материю и отдать шить, не могло быть и речи. Денег было так мало, что едва хватало на продукты по карточкам и квартирную плату. Она даже старалась всюду ходить пешком, весело объясняя:
— И экономно и полезно.
По дороге домой Вера твердила про себя: «Не может быть, чтобы из-за такой ерунды сорвалось! Что-нибудь придумаю! Вывернусь! Не может быть!»
В ней жила тогда неколебимая уверенность в своей удачливости, ощущение близкого счастья. Нет денег? Голодновато? Пустяки! Главное, кончается война и есть молодость, силы, красота, короб надежд…
Домой она ворвалась с таким перевернутым лицом, что мама немедленно ахнула:
— Не приняли? — Она всегда предполагала худшее.
— Взяли, взяли, — отмахнулась Вера, — но нужно хорошее платье.
