Она бросилась к стоявшему в передней бабушкиному сундуку. В него с незапамятных времен складывали (на всякий случай) старую одежду и обувь. Откинув тяжелую кованую крышку, Вера начала вышвыривать рваные ботики, калоши, детские пальтишки, отдельные рукава, куски ватина. Поднялось облако пыли, запахло нафталином. Мама, чихая и разгоняя пыль, кричала:
— Ты с ума сошла! Что ты делаешь?! Зачем тебе это тряпье?
— А вдруг! А вдруг! — упрямо твердила Вера, все глубже погружаясь в сундук. И действительно, на самом дне что-то блеснуло — она вытащила «одинокую» портьеру. На густо-зеленом сукне золотой нитью были вытканы контуры листьев. Выколотив, вычистив, отутюжив, она приложила ее к себе — годится! Шить Вера совсем не умела. В войну она научилась отскребать самый затоптанный пол, пилить и колоть дрова, до блеска отстирывать пожелтевшее белье, готовить из малосъедобных продуктов вполне съедобную еду, а шить она так и не научилась. «Тут я бездарна!» — огорчалась она. Но сейчас ее вело вдохновение: сложив пополам длинную узкую портьеру, она храбро прорезала дырку, чтобы прошла голова, сбегала к соседке — прострочила на машинке боковые швы, а из обрезков приделала стоечку к вороту. Рукава не вышли, получилось небольшое кимоно, но тогда это было как раз модно. К вечеру платье было готово. Надев его, Вера не узнала себя, — так оно ей шло. Длинное, плотно облегающее, оно делало ее еще выше и стройнее, а от глубокого зеленого тона в волосах зажглись золотистые искры.
— Самое красивое платье на свете! — убежденно сказала Вера.
— Совсем неплохо, — с удивлением подтвердила мама. Высшая степень одобрения в ее устах.
Первый концерт был в клубе железнодорожников. На него пришла член худсовета — пожилая чтица. После концерта она похвалила Веру, посоветовала соразмерять звук:
— Зал маленький, а голосина у тебя — стекла бить, иногда оглушаешь, — и с женским любопытством спросила: — Откуда такой туалет? Еще довоенный? Отлично выглядишь.
Ставку Вере дали маленькую, но она старалась восполнить ее количеством концертов — ехала куда угодно, когда угодно, на любую незавидную площадку, и ее сразу оценили — хорошие данные и безотказность.
Убежденная, что она сейчас все может, все у нее выйдет, начала сама ремонтировать квартиру — «гнать войну из дому». Под причитания мамы, она с веселой яростью обдирала старые обои, взобравшись на шаткую стремянку, промывала высокие закопченные потолки, «изобретала велосипед», соображая, как подогнать рисунок на дешевеньких обоях. Месяц провозилась, но получилось как у заправского маляра. На субботниках и воскресниках своими опухшими, потрескавшимися руками — обморозила в первый военный год — без устали растаскивала кирпичи развалин.
В День Победы Вера стояла на Владимирском, прижав Таню к себе, и смотрела на пленных. Их вели строем через весь город. Казалось, им не будет конца. Она с гневным удивлением вглядывалась в этих жалких «завоевателей» — большинство шло угрюмо, не глядя по сторонам, втянув головы, словно боясь, что люди, стоящие на тротуарах, бросятся и растерзают их. Ленинградцы стояли в суровом молчании, и только когда кто-нибудь из пленных поглядывал на них, искательно улыбаясь, раздавались слова возмущения.
А вечером на концерте она, поражаясь провидению поэта, читала стихи Маргариты Алигер, написанные в сорок втором году:
А когда она бросила в зал:
то с такой силой почувствовала смысл этих слов, что у нее полились слезы, в зале заплакали тоже, какие-то люди обнимали ее…
В копилке счастливых минут, бережно хранимой в памяти, эти — были самыми дорогими.
Осенью сорок пятого вернулся Павел. Встреча была радостной. Павел был так счастлив, так нежен с ней и Танюшкой, что она подумала: может быть, все будет хорошо? Все-таки он родной человек. А все мечты о необыкновенной любви — ребячество, начиталась книг и пьес, в жизни такого не бывает. Да и невозможно было сказать человеку, прошедшему войну: «Я не люблю тебя. Уходи». И все осталось, как было. А в сорок шестом родился Петька. К этому времени Вера поняла, что мужа она не любит, но существовать рядом может. У них установились ровные, прохладные, чуть иронические отношения. Окружающие формулировали их так: «Он ее обожает, а она его за это терпит».
Главой семьи стала она. Павел, чувствуя ее отношение, побаивался ее и не принимал самостоятельно даже мелких решений. Детям он всегда отвечал: «Как наша мама скажет…», «Вот наша мама придет».
