После его ухода Римма долго стояла в передней, чувствуя, как сейчас, сию минуту что-то меняется в ней: от горя разрывалось сердце, но страх уходил и слез не было. Она поняла, что можно плакать, если есть кому утешить, можно «растекаться киселем», быть слабой, если есть за кого спрятаться, кому защитить… Теперь она сама по себе… Сама должна принимать решения, отвечать за себя, за маму. Несмотря на внешнюю властность матери, она чувствовала, что та в чем-то слабее ее, уязвимее.
Первое решение необходимо было принять немедленно: к двум часам нужно нести документы в театр, а она не хотела, не могла уезжать: ополченцев далеко не пошлют, значит, Боря будет где-то под Ленинградом, может быть, удастся его увидеть, и одно сознание, что он близко… Но мама! Возраст, больное сердце, ее следует увезти… Вчера Наталья Алексеевна, услышав об эвакуации театра, сказала:
— Правильно. Нечего вам тут делать.
Римма была так полна предстоящей разлукой с мужем, что не обратила внимания на ее слова, а сегодня утром мама очень рано куда-то ушла. Римма знала, где лежит ее паспорт, можно взять его и поставить мать перед фактом. Паспорта на месте не оказалось. Это удивило и обеспокоило ее — Наталья Алексеевна никогда его с собой не носила, боялась потерять. Что теперь делать — непонятно… Бежать к ней в клинику? Ждать дома? А может быть, это перст судьбы — нельзя им уезжать?
Сомнения разрешила сама Наталья Алексеевна: явилась очень возбужденная, швырнула туго набитый портфель и объявила:
— В военкомате была. Скандал там устроила.
Римма удивилась до крайности — скандалить мама не умела.
— По какому поводу?
— Потребовала направить меня во фронтовой госпиталь, а он: «Детишки на фронте не предполагаются». Ну я ему задала как следует!
— Да? — усомнилась Римма. — Что же ты сказала?
— «Это безобразие! Как вам не стыдно! Врач — военная специальность». Ничего! Я ему докажу! — гневно продолжала Наталья Алексеевна, выбрасывая из портфеля книги. На одной Римма успела прочесть: «Полевая хирургия». — Похожу на операции… Еще посмотрим!.. Когда ты едешь? — переключилась она на дочь.
— Без тебя уж наверняка не поеду.
— Дезертировать не буду, а тебе муж приказал, мать велит.
— У меня своя голова есть.
— Сквозняк в твоей голове! — закричала Наталья Алексеевна. — Борис избаловал тебя, а мне расхлебывать. Нашла время для фокусов!
— Не кричи напрасно, — попросила Римма, — не расходуйся. — И с непривычной для нее твердостью отчетливо выговорила: — Я не поеду.
Наталья Алексеевна, удивленно посмотрев на дочь, махнула рукой:
— Делай, что хочешь! — нацепила очки и коршуном кинулась на учебники.
В этот же день, только вечером, к ним ворвалась Шурка. Она упала на стул и заголосила:
— Уше-ел, уше-ел Валерочка мой ненаглядный… За что мне такое горе-несчастье?!.
— Прекрати сейчас же! — задыхаясь, крикнула Римма. — Не ты одна! — и закусила зубами пальцы, чтобы не плакать.
Шурка подняла мокрое лицо:
— И твой ушел?
— Сегодня утром.
— Ты же говорила — не возьмут.
— Сам пошел. Добровольно.
Шурка встала и, всхлипывая, обняла Римму. Они постояли в горьком молчании. Из открытого окна доносилось: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»
— Господи! — дрожащим голосом проговорила Шурка. — Хоть бы наши мужики целыми-невредимыми вернулись…
— Только бы вернулись… — эхом отозвалась Римма.
Они помолчали. За окном сгущались сумерки. Комната, в которой Римма выросла, показалась чужой, незнакомой. Шурка пощупала чехол на рояле и спросила:
— Вы с мамашей поедете куда? Нынче все едут и едут…
— Дома останемся.
— Значит, с тобой будем беду бедовать, — обрадовалась она, — Валерочка велел к мамаше идти. Вместе, говорит, будьте, мне так спокойнее. А чего я там не видела?
— Брось, Шура, — с тоской отозвалась Римма. — Горя мы не видели, вот что…
— Много ты про горе понимаешь! — обиделась Шурка. — Кабы знала, чего я от нее натерпелась… Все учит, зудит, носом тычет…
— Ерунда это! — оборвала Римма. — Сейчас другое горе, общее. Общее несчастье…
— Слушай-ка. Заведующая говорит, продукты запасать надо. Муку, крупу, соль, спички…
— Зачем? — изумилась Римма тому, что можно сейчас думать о такой чепухе. — Фашистов спичкой подожжем? От бомбы в соль зароемся? Ты сводку сегодня слышала? Псковское направление, Полоцко-Невельское, Смоленское, еще какое-то…
Центром жизни теперь стала черная тарелка громкоговорителя. Люди, оборвав разговор, движение, дело, ловили каждый звук: происходящее на фронтах казалось невероятным, немыслимым, невозможным. А в Римме жила детская, наивная надежда: вот-вот, сегодня, завтра, каким-то образом произойдет поворот, Совинформбюро сообщит, что враг остановлен, а потом его начнут гнать, громить…
— Заведующая говорит, в войну так положено, — продолжала свое Шурка. — В финскую как у вас с продовольствием было?
— Что у тебя там внутри? — возмутилась Римма. — Один желудок?
— Ну чего злишься? — удивилась Шурка. — Известно: брюхом жив человек.
— Нет! Неправда! — воскликнула Римма. — Сердцем человек живет, головой…
