Этот удивительный старик продолжал их опекать. Он принял на себя ответственность за всех.
Жизнь с каждым днем становилась тяжелее: свет, вода, тепло ушли из ленинградских домов. Все сильнее мучил голод.
Римма с матерью привыкли есть немного, о еде не думали и оказались совершенно неподготовленными к голоду — никаких запасов. Борис всегда смеялся: «Выгодная жена, легко прокормить — вместимость малая». Но теперь даже «малую вместимость» заполнить было нечем. Пока они с помощью Федора Ивановича кое-как держались, но есть хотелось постоянно, даже ночью Римма просыпалась с мыслью: «Хоть бы крошечку, хоть бы капельку чего-нибудь».
Вернувшись домой, Римма зажигала коптилку, разломанными с утра стульями растапливала печурку, кипятила воду и, если было из чего, готовила суп, лепешки. Единственное, что у них было в изобилии, — специи и пряности, оставшиеся после бабушки. Римма щедро сыпала перец и лавровый лист в суп, «одушевляла» оладьи из шротов и дурандовые лепешки корицей и ванилью. «Создаешь иллюзии», — говорила Наталья Алексеевна.
И все-таки были у нее и минуты радости: чуть лучше сводка, письмо от Бориса, взрывы смеха на концертах, а главное — чувство единения с людьми.
Труднее всего ей было дома, одной. Набрасывались голод и холод, которые на людях не так чувствовались. Страх за Бориса, ужас от сознания, что вокруг кольцо врагов и они могут все-таки прорваться. И слабость такая, что лечь бы и больше не вставать… Приход матери заставлял подобраться — она была измученная, с серым лицом и красными воспаленными глазами. Через силу, через «не могу» Римма начинала изображать бодрость, хлопотать вокруг нее, рассказывать то утешительное, что видела и слышала за день, так входила в роль, что открывалось второе дыхание, и, взяв ведро, она лезла на чердак, набирала снег с крыши — преимущество шестого этажа, — растапливала его, и перед сном у теплой еще печурки они основательно мылись, не боясь истратить лишнюю каплю воды — ее так трудно тащить наверх.
На бомбежки они больше не обращали внимания. Фашисты бомбили город ежедневно, с немецкой методичностью начиная налет ровно в семь вечера, хоть часы проверяй, и с перерывами бомбили город до глубокой ночи. Когда тяжелая фугаска ложилась недалеко, их дом угрожающе раскачивался. В окнах, выходящих на улицу, давно уже вылетели все стекла, в Римминой комнате пока уцелели — защищала стена.
Во время налетов Наталья Алексеевна каждые полчаса звонила в клинику, волновалась за детей: успели ли их эвакуировать в бомбоубежище, не нужно ли прибежать помочь? Как будто она могла «прибежать»!
В начале войны почти все квартирные телефоны были отключены, им оставили — Наталья Алексеевна завклиникой. Пользовались они им очень редко, некому было звонить. А когда у них раздавался звонок, они пугались: Наталья Алексеевна — что-то случилось в клинике, Римма — с мужем. Изредка звонил с завода Медведев. Он уже не ждал писем, а справлялся только о Наталье Алексеевне и Римме. Обещал зайти, когда станет потеплее, — морозы стояли жестокие.
Иногда Римма вспоминала о Шурке: где она? Что с ней? И все больше утверждалась в мысли: погибла. Иначе бы пришла.
В Ленинграде так легко было погибнуть, легче чем остаться в живых. Выходя из дому, люди не знали — вернутся ли, ложась спать — встанут ли утром.
В начале декабря, к вечеру, Римма вернулась домой, с трудом одолела лестницу, с ужасом думая, как сумеет подняться мать. Растопила печурку, поставила чайник и, не раздеваясь, бессильно села ждать, когда комната немного согреется. Нестерпимо хотелось есть. На ужин у них был оставлен с утра маленький кусочек хлеба. Римма даже старалась не смотреть в ту сторону, где он лежит. Если она одна съест свою половину, мать непременно будет совать ей часть своей, а она может не удержаться… Было у них еще сто граммов ячневой крупы, каши из нее выйдет мало, а нужно оставить часть на утро — вдруг завтра не выдадут хлеб. Выгоднее сварить суп, но с чем? Что в него положить? Чем заправить, чтобы было сытнее? Ее размышления прервал стук в дверь. Римма очень удивилась — входную дверь они не запирали. Она выглянула в коридор и крикнула:
— Открыто! Входите!
Послышались быстрые шаги, в комнату вошла Шурка. Вид у нее был неблокадный: в добротном пальто, белом пуховом платке, оттенявшем черные глаза и румяные от мороза и несокрушимого здоровья щеки, она казалась еще красивее. Она на секунду задержалась в дверях, стараясь в неверном свете коптилки разглядеть комнату, потом бросилась к Римме, расцеловала ее и, счастливо улыбаясь, заговорила:
— Живая? Смотри-ка, живая! Ну, слава богу! А мужик твой? Мамаша-то где?
Римма тоже обрадовалась и ответила встречным вопросом:
— А ты куда девалась, пропащая душа? Уж не знала, что и думать.
