Под его грозным рыком директор обкакался и утих. От меня отстали, даже почти не спрашивали на уроках.
Вот так состоялось мое Прозрение…»
Я оторвался от экрана и хлебнул чаю. Остыл еще больше. Надо бы встать, заварить свежего. Только лень. И в сон клонит – длинный был день.
Честно сказать, пока я не вычитал чего-то нового для себя.
Ладно, чай подождет. И сон, к сожалению, тоже…
Перебрав с коньяком, Бабай проспал почти всю дорогу. Периодически просыпался, смотрел в окно – где они сейчас, и снова проваливался в сон. Один и тот же, навязчивый и нехороший.
Бабаю снилось, что он идет по лестнице. По каменным ступеням с отчетливыми выщерблинами и седыми пятнами мха. Ни перил, ни поручней нет, вокруг – пустота. Этакое абсолютное, космическое ничто, холодное и равнодушное. Он идет и старается не смотреть вокруг, а ступени то ведут его вверх, а то, без всякого перехода, вниз. Вверх – вниз, вверх – вниз, и Бабай уже не понимает, поднимается он или спускается. Но понять важно, почему-то очень важно. Так, что от невозможности тоскливо жмет сердце.
Оглядываясь назад, Бабай видит, как пройденные ступени тают, растворяются в наползающей пустоте. Значит, назад уже не вернуться, остается только идти все дальше и дальше. В сущности, он знает, догадывается, что лестница тоже ведет в никуда, в ту же безжалостную пустоту. Но куда денешься? Вверх – вниз…
Странный сон. Вроде не кошмар, но приятным точно не назовешь. В бесконечности исчезающих за спиной ступеней, в самой кромешности пустоты сквозит такая обреченность, что жить не хочется. Нет, он даже во сне понимал, что это всего лишь сон, успокаивал сам себя. Только не мог успокоиться.
Окончательно проснулся Бабай перед самым Скальском. Открыл глаза, вскинул голову. Во рту скопилась кислая дрянь, и сердце щемит, будто еще не проснулся. Привидится же! К чему?
Бабай поморщился, сплюнул под ноги и потянулся за сигаретой. Нет, если подумать, все объяснимо. Страшный Север, дурацкая Книга книг, дрянной городишко Скальск, куда приходится мотаться, как на работу, – поневоле почувствуешь себя пешкой без надежды выкарабкаться в ферзи. Логически рассудить – никакой мистики, лишь работа угнетенного подсознания. Только от логики ничуть не легче, привкус пережитого сна противнее, чем перегар во рту.
Бабай помнил: когда-то по молодости он попытался представить себе, что такое ад. Нет, верующим он не был даже в те наивные времена, когда мечтал о карьере историка и не умел стрелять быстрее других. К вере юный Антоша Бабайцев относился со снисходительным скепсисом, как к престарелой бабушке, которая когда-то растила и холила, но теперь откровенно съезжает в маразм. Но задумывался. И пришел к выводу, что ад (если он есть) – это не кипящие котлы, огонь и скрежет зубовный. Настоящий ад – это лед пустоты и кромешное одиночество. Безнадежность, умноженная на бесконечность, – вот он, ад.
Почему вспомнилось? Напоминает сегодняшний сон, чтоб его! «Вот такая дребедень – целый день, целый день», – неожиданно выплыл в памяти стишок из детства.
Отгоняя мысли (этому он научился за долгую жизнь – отгонять мысли, как дело ненужное и, по сути, вредное), Бабай повертел головой, оглядываясь.
Машины подъезжали к городу. Ночь уже наступила, но темно не было. Большая полная луна, проскальзывающая сквозь облачные лохмотья, заливала своим мертвенным серебром дома, деревья и частоколы заборов, причудливо рассыпанных по местным холмам. Тоже – северная Швейцария! – скривился Бабай. Дыра дырой, и заплаты на небе!
– Ну-ка останови, Вано, – вдруг приказал он.
– Здесь?
– У церкви.
Джип послушно вильнул к обочине. Следом, видел Бабай, притормозила вторая машина. Он открыл дверь, тяжело сполз с сиденья, размял затекшие ноги. Бросил короткое: «Ждите!» и зашагал к кованой ограде, спиной чувствуя недоумение подчиненных.
Да пошли они!
Небольшую церковку при въезде в город он замечал, конечно, не раз и не два. В городе церкви больше, богаче, их тут вообще много, но эта первая на пути. Явно не новодел, хотя после ремонта. «Храм Воскресения Христова», даже знал Бабай. Или сказал кто-то, или сам мельком прочитал, проезжая.
За оградой он помедлил, оглядывая небольшую ухоженную территорию с елочками и аккуратно стриженными газонами. Снизу церковь подсвечивали прожекторы, делавшие ее больше и значительней, чем при дневном свете.
Без особой надежды Бабай дернул дверь – оказалось, открыто. Он вошел. Запоздало вспомнил, что перед входом положено перекреститься. Перекрестился уже внутри.
В церкви показалось темней, чем на улице, несмотря на свечи перед иконами и приглушенную электрическую подсветку. Тихо и пусто, лишь в углу возилась старая баба, что-то оттирая линялой тряпкой.
И чего он сюда пришел?
– Свечку поставить? За упокой небось? Щас продам, – невнятно прошепелявила баба, не оборачиваясь.
– Почему сразу за упокой? – нахмурился Бабай.
– Тогда – за здравие. Щас продам.
