– Тут кухарка их старая жила, Карповна, по соседству с нами, ее убило в прошлое воскресенье, когда днем налетел он. Шла с базара, меняла платок на картошку, и прямо около нее бомба упала. Карповна эта про них все рассказывала. Надя померла в революцию, а младшенькую на службу нигде не брали, в союз не принимали, а потом нашелся будто хороший человек такой, из простых совсем, плотником он, что ли, раньше был.
– Вот оно что, – сказал майор, – плотником?
– Вот видишь. И будто женился он на ней и имел неприятности, ему товарищи советовали: «Брось ты ее, мало, что ли, в России девок да баб», а он ни в какую: «Я ее полюбил, и все тут». А потом уж они хорошо жили, спокойно, и дети у них стали.
– Что ты скажешь, – говорил майор, – что ты скажешь.
– Да, теперь жизнь рассыпалась, – продолжала хозяйка, – народу-то, народу пропало! На старшего сына я похоронную получила, а младший вот уж год не пишет, – считают, без вести пропал. Вот так и живу, то на базаре меняешь, то около военных постояльцев кормишься.
– Да, кровь наша льется, – сказал майор.
Он отсел от стола к окну, вынул из полевой сумки белую металлическую коробочку, разложил на коленях полный портновский набор и стал выбирать нитку по цвету, чтобы залатать продравшийся в дороге локоть гимнастерки. Шил он умело и быстро, каждый раз, прищурившись, оглядывал свое творчество.
– Ох и ловок ты шить, сынок, – сказала старуха, переходя с майором на «ты».
Без гимнастерки этот человек в опрятной рубахе, с лысеющей головой, с серо-голубыми глазами, с немного скуластым загорелым лицом очень был похож на волжского рабочего, и ей неловко и обидно показалось говорить ему «вы».
– Шить я умею, – с улыбкой вполголоса сказал он, – надо мной в мирное время товарищи смеялись, говорили: «Наш капитан – портниха». Я могу покроить, и на машине прострочить, и детское платье могу сшить.
– Что ж, ты до службы портным был?
– Нет, я с двадцать второго года солдат.
Он надел гимнастерку, застегнул воротничок и прошелся по комнате.
Старуха, вновь переходя на «вы», сказала:
– Я вас вполне вижу, настоящего человека сразу понимаю, на ком держава стоит, кем держится. – И, хитро прищурившись, шепотом сказала: – А вот этот приятель ваш, это уж воин. Такой разве понимает? Для него все государство на спиртах стоит. Что государство, что контора – одно слово.
Майор рассмеялся и сказал:
– Ох, мать, умна ты, видно.
Она сердито сказала ему:
– Нешто дура?
Майор вышел погулять по улице, прошел к домику напротив и спросил у девчонки, развешивающей на веревке желтое солдатское белье:
– Где тут Карповна жила, старуха?
Девочка оглянулась и сказала:
– Нету. И квартира заколочена, и вещи ее в деревню невестка повезла.
– А где тут Тычок? – спросил майор.
– Тычок? – переспросила девочка. – Не знаю такого.
Он пошел дальше и слышал, как девочка за его спиной смеялась и объясняла кому-то:
– Карповну спрашивает, за наследством жених приехал. И еще «тычок» какой-то.
Майор прошел до угла, вынул фотографию из кармана гимнастерки, посмотрел на нее, потом послушал тонкие жалобные голоса гудков, вещавшие о новом налете немцев, и пошел обратно на квартиру отдыхать.
Ночью пришел Аристов, он подошел к Березкину и спросил, светя ему в лицо электрическим фонариком:
– Отдыхаете?
– Нет, я не сплю, – ответил майор.
Аристов наклонился к Березкину и зашептал:
– Ну и гонка мне была, завтра генерал армии из Москвы прибывает на «Дугласе», подготовлял все к приезду.
– О-о, шутка ли, – сочувственно сказал майор, – шутка ли, ты бы все ж и мне продукты кое-какие устроил на дорогу.
– Машина в девять утра сюда за вами заедет, – сказал Аристов. – Насчет продуктов будьте спокойны. Не такой я человек, чтобы старого начальника не уважить.
Он стал стаскивать сапог, застонал, завозился, затих.
За перегородкой послышалось не то всхлипывание, не то вздох.
«Что такое, что за звук такой, – подумал майор и сообразил: – А, это хозяйка».
Он поднялся, подошел в носках к двери маленькой комнаты и строго спросил:
– Ну, чего плакать, а?
– Тебя жалею, – сказала старуха, – одного похоронила, второй не пишет. А сегодня тебя увидела, жалею – в Сталинград едешь, а я знаю, там крови будет… хороший ты человек.
Майор смутился и долго молчал, потом он походил по комнате, повздыхал и лег на постель.
Подполковник Даренский возвращался после лечения в тылу в резерв штаба фронта.
Лечение не принесло ему пользы, и он чувствовал себя не лучше, чем перед отпуском.
Его тревожила мысль о возвращении в резерв, где ждало его тяжелое ничегонеделание.
Даренский остановился в Камышине, куда накануне пришел штаб выходившей из резерва на фронт армии. В штабе артиллерии нашелся знакомый, обещавший устроить Даренского на попутную машину, которая утром должна была пойти левым берегом Волги к Сталинграду.
