Он начал рассказывать маме о своей жизни и о старых знакомых, которых мама иногда вспоминала, и Люба заметила, что в папином рассказе все время, как в мамином «хлеб», повторялось слово «убит».
– Убит, убит, убит, – говорил папа, – Мутьян убит на второй день, еще под Кобрином, а Алексеенко, ты помнишь, его под Тарнополем видели в лесу, лежал раненный в живот, а немцы уж совсем рядом чиркали из автоматов; а Морозов, не Василий Игнатьевич, а тот, что играл в спектакле с тобой, убит во время контратаки под Каневом на Днепре прямым попаданием мины. А Рубашкин, мне говорили, уже под Тулой был убит, «мессер» обстрелял, как раз когда он с батальоном через шоссе переходил, в голову из крупнокалиберного пуля попала; хороший был человек Рубашкин. Моисеев застрелился в прошлом году в июле, мне человек один рассказывал, сам видел, вынул наган – и все, на болоте немцы их окружили, он в ногу ранен был, не мог двигаться. Если посчитать, то по нашей дивизии из командиров полков я один остался. А вчера знаешь кого я встретил? Аристова помнишь, завхоза моего? Я тебе адрес дам и записку. Он парень хороший, все сделает и на машине до Саратова отправит, он мне говорил – у них машины грузовые каждый день на Саратов идут.
– А ты, ты? – спросила мама. – Господи, сколько я писала. Сколько запросов, ты о всех знаешь, а о тебе никто не знал.
– Ну что я, – ответил папа и махнул рукой, – стрелял, стрелял, да видишь, где фронт проходит. Главное – не терять друг друга, как мы потеряли.
Он рассказал маме, что возвращается в свой полк, дивизия стояла в запасе, «полнокровная», сказал он, – он вернулся, а дивизии нет, ушла к фронту. Теперь нагоняет ее. Потом папа сказал:
– Тамара, давай я тебе белье постираю, а ты отдохни.
И мама вдруг сказала:
– Господи, ты столько пережил и совершенно тот же, чудный ты мой, добрый кремень. – И они оба улыбнулись: так мама называла его до войны.
Потом Люба стала засыпать, и отец сказал:
– Она устала.
А мать сказала:
– Мы бредем уже десять дней, она очень боится самолетов, узнает немецкие по звуку, ночью все время просыпается, кричит, плачет, кроме того, она плотно поела, а ей непривычно.
Люба сквозь сон помнила, как отец взял ее на руки и отнес в сарай, где пахло сеном… Вечером она просыпалась, снова ела, и хотя в небе летали немцы и все время грохотали бомбы, ей не было страшно, она лишь подошла к отцу и положила его большую ладонь себе на голову, стояла спокойно, внимательно прислушиваясь к гудению в воздухе.
– Спи, спи, Люба, – сказала мама, и она уснула.
Какая это была странная, счастливая, горькая ночь.
– Встретились… неужели ты воскрес для меня, чтобы завтра расстаться, и уж навсегда?
– Да ты как-то неудобно сидишь, выпей еще молока, ей-богу, и похудела ты, я смотрю: ты и не ты…
– А его нет, лежит на дне этой ужасной реки, ночью, в темноте, холод, и нет, нет в мире силы помочь…
– Я тебе отдам свое белье, все же лучше, чем ничего, сапоги хромовые, парадные, я их два раза надевал только, мне ведь совершенно не нужны… Я тебе намотаю две пары портянок, ведь к зиме дело…
– А в последний раз, когда я его видела, он все спрашивал: когда ты меня заберешь? Но откуда я могла знать, радовалась, дура, – поправляется.
– Знаешь, дай-ка я адрес со своей полевой почтой пришью к платью, а не к жакету, вдруг жакет пропадет, а платье верней.
– Какая я страшная стала, одни кости, тебе не стыдно, что я такая?
– Ножки худенькие, до крови стерты, сколько они исходили.
– Ну что ты, целовать ноги, зачем, хороший мой, я все мечтала от пыли их отмыть.
– А обо мне он вспоминал?
– Нет, нет, не могу я одна остаться, гони меня палкой – я все равно пойду за тобой. Я не могу, слышишь, не могу!
– Да ты подумай о Любе.
– Я знаю, знаю. Сяду завтра в грузовик и поеду с Любой в Камышин.
– Да что ты не ешь ничего, вот печенье это съешь, молоком запей, хоть глоточек.
– Неужели это ты, господи, я не верю, и такой же, совершенно такой. Вот и тогда просил: хоть глоточек…
– Это я теперь стал, а вот в прошлом сентябре посмотрел на себя как-то: ну, подумал, Тамара на меня глядеть не захочет. Щеки ввалились, зарос щетиной, голову не брею.
– Все летят, летят, воют в воздухе, опять бьют, день и ночь, целый год. Тебе, верно, часто смерть грозила?
– Нет, что ты, обычное, да и ничего особенного.
– Чего он хочет, проклятый?
– В деревнях бабы детей пугают: не плачь, слышишь, Адольф летит терзать.
– Франт ты мой милый, голову бреешь, воротничок белый, ногти подстрижены. Увидела тебя – мне показалось, тысяча пудов с души упала. А через минуту все стала выкладывать. Ты не думай, я молчу, кому охота слушать – только тебе ведь. Только ты, на всем свете ты.
– Ты мне обещай питаться лучше, аттестат теперь будет. Слышишь, молоко пей. Каждый день.
– Господи, до чего хорошо. Неужели ты?
– А я знал, что встречу. Еще вчера знал.
– Ты помнишь, как Слава родился? Машина испортилась, ты меня из родильного пешком вел, а его на руках нес. Нет, я знаю, это наша последняя встреча, уже не увидимся, а ее подберут в детский дом.
– Ну что ты, Тамара!
– Слышишь, как ударило?
– Ничего, это в реку.
