– Боже мой, а он лежит в реке… Ты плачешь, Ваня, да? Не плачь, не надо, вот увидишь, будет хорошо. Мы встретимся, обещаю тебе, и молоко буду пить. Бедный ты, что в твоей душе, а я только о себе да о себе. Ну, посмотри на меня, посмотри, хороший мой, ну дай я тебе глаза вытру. Ах ты, глупый мой, слабенький, как это ты без меня…
А утром они расстались…
Левым берегом Волги, через Верхне-Погромное, проходили из Николаевки к фронту полки 13-й гвардейской стрелковой дивизии.
Марш был моторизован, и лишь несколько подразделений двигались пешком. Командир батальона Филяшкин, узнав, что для части его людей не дают машин, позвал к себе в избу командира 3-й роты Ковалева и объявил ему, чтобы он двигался своим ходом: он употребил даже более сильное выражение по поводу того, какого рода энергию должен использовать в движении Ковалев.
– А Конаныкин на машинах? – спросил Ковалев.
Филяшкин кивнул.
– Ясно, – сказал Ковалев.
Он не любил командира 1-й роты Конаныкина и завидовал ему: все события своей служебной жизни он связывал с Конаныкиным.
Если поступал приказ командира полка, выражавшего Ковалеву благодарность за отличные результаты учебной стрельбы, он справлялся у полкового писаря:
– А Конаныкин как?
Если ему выдавали хромовые сапоги, он спрашивал:
– А Конаныкину какие? Кирзовые?
Если ему был нагоняй за потертость ног у красноармейцев после марша, то его прежде всего занимало, какой процент потертости в роте Конаныкина.
Красноармейцы-украинцы называли Конаныкина «довготелесым» – у него действительно ноги и руки были длинны.
Ковалеву было неприятно, что только он со своими людьми будет пылить пехом, когда вся дивизия едет на машинах; Конаныкин, конечно, тоже двигался на машинах – мог бы длинноногий и пошагать.
Получив маршрут и сведения о конечном пункте движения, он сказал, что своим ходом поспеет не намного позже машин.
– Только уж это всегда так, товарищ командир батальона, – добавил он, когда официальная часть беседы была кончена. – Если пешком – так мне, а на машинах – то Конаныкину.
– Видишь, – переходя с официального тона на товарищеский, объяснил Филяшкин, – ты с людьми вернулся с того берега, ты отсутствовал здесь, под тебя не дали машин, а у Конаныкина весь состав в наличии был. Как они у тебя пойдут, не потерли ног?
– Пойдут, – сказал Ковалев, – если надо, то пойдут.
Он пошел в роту и приказал старшине готовить людей к маршу, сам забежал на минутку на квартиру собрать вещи и проститься с хозяйкой, а потом еще забежал в санчасть перекинуться словцом с отъезжавшей санинструктором Еленой Гнатюк.
Стоя перед личным составом санчасти, уже погрузившейся на машину, он сказал:
– Сталинград – городок знакомый, я в июне, когда из госпиталя возвращался, гостил там в семействе одного моего друга.
Лена Гнатюк сказала, наклоняясь через борт грузовика:
– Нагоняйте нас скорее, товарищ лейтенант.
Машина тронулась, все стали смеяться и говорить в один голос, и Лена замахала рукой в сторону серых домиков и крикнула:
– Прощайте, кавуны и дыни!
Команда, переправившаяся через Волгу, подоспела за два часа до начала марша, и люди только успели закусить и перемотать портянки, как снова пришлось выступать. Некоторые в спешке не успели получить табак и сахар.
Прошагав свыше сорока километров, они уже не мечтали о прохладе и питье, шагали молча.
К вечеру колонна растянулась на несколько сот метров. Троим бойцам лейтенант разрешил держаться за край обозной повозки, а двоих захромавших он приказал ездовому посадить на ротное имущество.
Сидевшие на телеге все время покряхтывали и угощали ездового табаком, а те, что шли, припадая то на одну, то на другую ногу, сердито смотрели на них и время от времени говорили:
– Слышь, ездовой, не видишь, они симулируют, ссади их.
– Мне что, пусть будет распоряжение лейтенанта, – говорил ездовой.
Над узким мостиком висела надпись «10 тонн» и большая фанерная стрела указывала: «Объезд для танков».
Водитель трехосного грузовика напрасно сигналил, требуя дороги, – бойцы шагали, почти безразличные к происходящему вокруг. Водитель, нагнав колонну, приоткрыл дверцу и высунулся, чтобы поразить матюгом глухих пехотинцев, но, поглядев на утомленные лица, пробормотал: «Царица полей, пехота» – и свернул на объезд.
Впереди колонны шли Вавилов и Усуров.
Усуров время от времени оглядывался на растянувшуюся в пыли колонну и усмехался – он испытывал удовольствие, чувствуя свое превосходство над теми, кто, далеко отстав, ковылял позади. Он не жалел отставших – все были равны в тяжелой доле.
Лейтенант Ковалев, шедший по обочине дороги, похлопывая себя прутиком по пыльному голенищу, бодро, как полагалось командиру, спросил:
– Ну как, папаша, дела? Шагаете?
– Ничего, товарищ лейтенант, – отвечал Вавилов, – дойдем.
Подошел старший сержант Додонов и сказал:
– Товарищ лейтенант, Мулярчук этот всю роту терроризирует, пытается привалы делать.
– Передайте политруку, пусть с ним поработает, – сказал Ковалев.
Усуров посмотрел на верблюдов, впряженных в подводы, стоявшие возле дороги, и громко, но не глядя в сторону лейтенанта, проговорил:
