– Тут было дело, – сказал он, – а в самый, что называется, момент всех офицеров срочно вызвал полковник, и до сих пор они не вернулись.
– Может быть, капитуляция Москвы?
Часовой, не расслышав, подмигнул в сторону двери:
– Девицы-то здесь, я их охраняю, обер-лейтенант Ленард сказал: «Нам предстоит маленькая получасовая операция, надо очистить вокзал» – и велел их постеречь, обещал вернуться к полудню.
Вскоре батальон подняли по тревоге, одновременно в сторону вокзала потянулись танки и артиллерия.
В два часа дня немцы атаковали вокзал. Командир полка подполковник Елин писал в это время итоговое донесение командиру дивизии о боевых действиях за последние дни и рассеянно слушал негромкий спор между адъютантом штаба и начальником санчасти полка, какой арбуз слаще – камышинский или астраханский.
Елин узнал об атаке сразу, на слух, еще до донесения командира батальона, по грохоту внезапного обвала авиабомб и шквальной артиллерийской и минометной стрельбе.
Он выбежал из блиндажа и увидел, как бледное облако известковой пыли и масляный, жирный дым, поднимаясь над вокзалом, смешивались в темную, медленно колышущуюся, цепляющуюся за развалины хмару.
Вскоре стрельба послышалась на левом фланге и в центре обороны дивизии.
«Началось», – подумал Елин, и так же подумали тысячи людей, ждавших неминуемого.
Чувство ожидания удара было особенно томительно и остро у переправившихся в город. Казалось, переправа полков с левого берега подобна действию человека, ставшего грудью навстречу катящемуся с откоса груженому составу. Удар должен был быть неминуемым и жестоким.
Елин многое видел и испытал на своем веку и считал, что волосы его поседели не только от боевых трудов, но и от требовательности некоторых начальников и от нерадивости некоторых подчиненных.
«И далось им именно по Филяшкину со всей силой ударить, – подумал он, – по самому слабому моему звену, по недавно приданному батальону, где и людей я порядком не знаю».
В это время связной позвал его в блиндаж – звонил по телефону Филяшкин, доложил, что началось: немец обрабатывает его с земли и воздуха, он слышит гудение танковых моторов, он несет потери и готовится отразить атаку.
– Да, я сам слышу, что началось, – крикнул в трубку Елин, – береги пулеметы, не думай отступать, я тебя поддержу. Слышишь? Огнем поддержу! Слышишь? Слышишь?
Но Филяшкин не слышал обещания командира поддержать его огнем – связь порвалась.
Елин позвонил командиру дивизии, доложил, что противник начал наступление, главный удар наносит по Филяшкину.
– Приданный мне батальон, тот, что у Матюшина был, – сказал он.
Закончив разговор с Родимцевым, он сказал начальнику штаба:
– Вот велит любой ценой вокзал удерживать, обещает нас дивизионной артиллерией поддержать. Слышите, что немец выкамаривает? Как бы он нас не искупал в Волге.
«Да, лодку не мешало бы для маневра иметь», – подумал начальник штаба, но вслух не высказал своей мысли.
Елин стал вызывать командиров своих батальонов – проверять их готовность к активной обороне.
Быстрый успех начавшегося немецкого наступления грозил тяжелыми последствиями. Дивизии, брошенные на оборону Сталинграда, находились на подходе, на правом берегу была одна лишь дивизия Родимцева; спихнув ее в Волгу, немцы могли воспрепятствовать переправе в город главных сил, брошенных Ставкой на оборону города.
Родимцев позвонил командиру правофлангового полка, вызвал начальника артиллерии дивизии и командира саперного батальона, проинструктировал их, велел Бельскому лично проверить танкоопасные направления. После этого он позвонил по телефону Чуйкову:
– Докладываю, товарищ генерал-лейтенант. Противник перешел в атаку, навалился на мой левый фланг. Бомбит. Ведет артогонь, сосредоточил танки. Стремится занять вокзал.
Родимцев понимал серьезность положения: правый фланг дивизии был открыт; если противник быстро и легко решит задачу на левом фланге, он тотчас активизируется на правом, и тогда под удар попадет вся дивизия в целом.
Он слушал отрывистый, тяжелый голос Чуйкова и поглядывал на темный каменистый свод трубы, на светлевший вдали выход. «Неужели здесь, в трубе, суждено кончить жизнь?»
– Держаться! Не отступать ни на шаг! Побегут – буду судить! – отрывисто говорил Чуйков. – Вам слышно? Через два часа начну переправу Горишного, он прикроет вам правый фланг. Линия фронта станет устойчива, положение коренным образом изменится. Слова «отход», «отступление» забудьте!
Но Родимцев не собирался отступать – он хотел вновь активизироваться, ударить по немцам.
Чуйков был сильно встревожен начавшимся наступлением: не удержать фронт теперь, когда в город пришла новая дивизия, когда через считаные часы должна была начать переправу вторая дивизия, когда на подходе находились силы резерва Главного командования!
