Старец сказал: «Когда ты будешь возвращаться сюда, захвати с собой как можно больше гаванских сигар, поскольку, как только ты станешь просветленным, мы оба будем курить. На этой горе больше нечего делать. Быстрей уходи и возвращайся назад, — но принеси сигары. Я посылаю тебя специально за гаванскими сигарами. Просветление — очень простая вещь, а вот достать гаванские сигары в Гималаях очень трудно».
Не беспокойся, я не курю! Тебе не надо будет приносить гаванские сигары, просто приходи. Не жди двадцать восемь лет. Как только ты почувствуешь, что цветок раскрыл свои лепестки в тебе, возвращайся назад.
Я бы только хотел увидеть тебя светящимся, лучистым, экстатичным.
И я говорю, что это возможно, потому что твое сердце, Гунатит, готово дать росток в любой момент. Никакая трудная женщина не может помешать этому, она может только помочь.
Поэтому уходи, и как только придет весна и появится цветок, возвращайся назад, чтобы я мог увидеть, что цветок реализовал свою потенциальную возможность и ты стал благоухающим.
И тем временем ты можешь выкурить столько гаванских сигар, сколько тебе захочется.
7 октября 1986 г., Бомбей
Есть люди, у которых действительно нет вопросов. У них есть искание, но нет вопросов. У них есть жажда, глубокая потребность быть и еще больше быть, но нет желания собирать и накапливать знание. Поэтому у них нет никаких вопросов.
Это наилучшая разновидность учеников.
Есть и другие люди, которые не задают вопросов, но это не означает, что у них нет вопросов. Они не задают их, так как это не по нраву их эго.
А если эго немецкое, тогда проблема становится еще более трудной.
Это вовсе не случайно, что Германия дала миру великих философов — философов, которые готовы дать ответы на любой вопрос. Но Германия не дала миру искренних исследователей, искателей, жаждущих ответа. Она не производит учеников; она производит только учителей, и эти учителя — всего лишь великие интеллектуалы, не мистики.
Что касается знания, Германия сделала большой вклад — Гегель, Кант, Фейербах, Карл Маркс, — но она не дала миру ни единого мистика. За всю историю ни единого Кабира, ни единого Нанака, ни единого Фарида — весьма странно, но это не случайно.
Немецкое эго готово дать ответ, неважно — знает оно или нет; но оно весьма неохотно задает вопрос, неважно — есть у него вопрос или нет.
Такова же и твоя ситуация. Восемь лет ты подавлял, возможно, бессознательно, но всему есть предел. Ты можешь подавлять только до какого-то предела, а затем наступает момент, когда ты оказываешься сидящим на вулкане. Сейчас твой ум вот-вот взорвется от вопросов. Откуда они взялись? Восемь лет их не было, и вдруг — неизвестно откуда — они создают в тебе почти состояние помешательства: вопросов так много, что ты не можешь даже решить, какой из них стоит задать.
Тебе надо будет оглянуться назад: за эти восемь лет, на протяжении которых ты подавлял вопросы, ответственность несешь ты сам. Если бы ты позволял им появляться, то за эти восемь лет ты мог бы полностью очиститься от всех вопросов, ты мог бы стать невинным ребенком.
Но поскольку спрашивать — значит показывать свое невежество, ты продолжал подавлять.
И всегда есть надежда: кто-то другой из сидящих здесь может задать такой же вопрос, так зачем раскрывать себя?
Но запомни, вопрос каждого человека обладает своей собственной индивидуальностью. Хотя слова могут быть одинаковыми, язык — тем же самым, построение вопроса может ничуть не отличаться, но поскольку спрашивает другой человек, это создает такое различие, которое почти неустранимо.
Каждый человек рос по-своему, жил по-своему, имел свои взлеты и падения. Ты не можешь найти другого человека, который прошел бы через те же самые переживания. Следовательно, вопрос может казаться тем же самым, но он не может быть тем же самым.
Поэтому никогда не жди, думая, что кто-то непременно задаст этот вопрос и избавит тебя от необходимости раскрыть твое невежество, чтобы ты мог оставаться молчаливым и выглядеть мудрым.