— Нет, благодарю вас, герр директор, — сказал флейтист, не сводя глаз с Феликса. — Думаю, мне пора ехать домой.
— Кстати, — окликнул его Феликс, — я собираюсь взять две недели отпуска и съездить в Дрезден. Совет хочет, чтобы я посмотрел, нельзя ли организовать в Лейпциге оперный сезон в будущем году.
— Вам пойдёт на пользу, герр директор, уехать отсюда на время. — Шмидт говорил серьёзным тоном, как врач. — Вам нужно сменить обстановку, и вам там понравится. У них там сейчас, кажется, гастролирует великая итальянская певица Мария... — он запнулся. — Мария Салла. Я сам никогда не слышал её, но говорят, она великолепна.
В полумраке комнаты он не видел, как побелело лицо Феликса.
Сесиль подняла голову от письма, которое писала матери.
— Ты сегодня рано вернулся. — Это был не упрёк, а просто констатация факта, произнесённая без радости. Она покорно подставила ему щёку, и Феликс наклонился поцеловать её. — Дождь ещё идёт?
— Да, лапочка, идёт, — ответил он, присаживаясь на оттоманку около её стола. — Разве ты не знаешь, что в Лейпциге всегда идёт дождь?
Как мало надо, чтобы изменить настроение. Несколько слов, интонация, жест... По дороге домой он надеялся, что она будет нежнее. Ну если не нежнее, то по крайне мере внимательнее. Того, как она подставила ему щёку для поцелуя, было достаточно, чтобы разрушить эту надежду, как укол булавкой протыкает воздушный шар. А теперь он рассердился, и против воли в его голосе прозвучала ирония, когда он сказал:
— А как поживает дорогая maman? Надеюсь, здорова?
— Очень хорошо. Ты бы лучше переоделся. К обеду будут Доссенбахи.
— Неужели?
Она раздражённо нахмурилась:
— Я же тебе говорила. Ты что, забыл?
— Забыл. Но это не имеет значения.
— Ты никогда не слушаешь, когда я тебе что-нибудь говорю.
— Слушаю, но не запоминаю каждое слово. — Феликс чувствовал, как между ними нарастает напряжённость. Возможно, она тоже исчерпала терпение? — В будущем постараюсь запоминать.
Он сказал это с притворной покорностью, которая смягчила её недовольный взгляд. Она не обладала интуицией, и иногда он развлекался тем, что вызывал её подозрения, а потом успокаивал ласковой улыбкой и невинным видом.
— Кстати, — заметил он, направляясь к двери, — ты будешь рада узнать, что я отказался от идеи исполнять «Страсти».
Она оторвалась от письма и бросила через плечо:
— Я рада, что ты взялся за ум.
Его челюсти сжались, и он почувствовал, как кровь прилила к затылку, но не сказал больше ни слова и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Доссенбахи прибыли вовремя. Гости и хозяева сразу прошли в гостиную, где традиционный обмен любезностями и восклицаниями о том, как хорошо снова встретиться после нескольких дней, проходил в неестественно экзальтированном, слегка задыхающемся тоне, что считалось подходящим стилем для светской беседы. Феликс пил шнапс и почти не принимал участия в этих хорошо симулированных излияниях. Да ему и не нужно было, поскольку Зигфрид Доссенбах всегда искал аудиторию для своих речей и сегодня находился в хорошей форме.
— Да, мой дорогой герр директор, я чувствую себя неплохо, благодарю вас, — заявил он, опуская своё полное тело на плюшевый диван, — но, как вы знаете, я занимаюсь изучением политических тенденций и чувствовал бы себя намного лучше, если бы мы не жили в такие тяжёлые и исторические времена. — Он испустил шипящий зловещий вздох и продолжал, обращаясь к Феликсу, поскольку дамы уже щебетали между собой: — Времена, которые насыщены всевозможными угрозами. Времена, которые требуют со стороны наших лидеров всеобъемлющего знания истории и тонкого понимания экономических факторов и конфликтующих идеологий, сталкивающихся на европейской сцене.
Этим двум требованиям, как предполагал его тон, не удовлетворял никто, кроме него. Международная политика была его областью, в которой он не признавал себе равных. Его самомнение было колоссальным и таким искренним, что ему удалось внушить многим людям высокое мнение о своих достоинствах. Ходили слухи, что король считал его потенциальным министром иностранных дел.
— Сегодня Саксония стоит на перепутье истории, — изрёк Доссенбах, доказывая, что обладает склонностью к политическим штампам. — Но, увы, в этот трагический час, когда непреодолимые силы вот-вот столкнутся в смертельной схватке, когда на политическом горизонте сгущаются штормовые тучи, где мы находимся?
— Да, — эхом отозвался Феликс между двумя глотками, — где мы находимся?
