— Ты мне как fratello, как брат, — заявила она ему. Всю свою жизнь, объяснила она, ей хотелось иметь брата.
Её первый поцелуй не подготовил его к этому внезапному повороту в их отношениях, но он не стал переубеждать её. Как он заметил, её настроение часто менялось, и не имело смысла с ней спорить. Отнесись она к нему как к отцу, он бы притворился, что согласен и на это. Просто он надеялся, что она вернётся к более нежным чувствам.
Её представления о братских отношениях были туманными и лишёнными предрассудков. Любовь, заявила она однажды, основана на доверии, а она ему полностью доверяет. Когда он отвозил её домой после спектаклей, она прижималась к нему, положив сонную голову ему на плечо. Он чувствовал лёгкое покачивание её тела, время от времени слабый толчок заставлял её крепче обхватить рукой его шею. Ему требовалось собрать всю волю, чтобы продолжать вести себя как брат, которым она его считала.
Дни сделались теплее. Они катались на лодке по Темзе, её рука свисала в воду, пока они скользили вдоль тенистых берегов. Дважды они выезжали из Лондона в её голубой «виктории» и устраивали пикники на потаённых лесных лужайках. После завтрака они лежали рядом на траве, тихие и изморённые жарой, глядя на клочки голубого неба, видневшиеся сквозь листву, слушая щебетание птиц над своими головами. Она засыпала, прильнув к нему, как ребёнок, касаясь губами его уха.
Но её сестринское настроение испарилось однажды утром так же быстро, как и пришло, когда они ехали верхом через Триумфальную площадь. Они представляли собой красивую пару, и люди оборачивались в сёдлах, глядя им вслед. На повороте аллеи, ведущей к Букингемскому дворцу, он лицом к лицу столкнулся с маркизой Дорсит. Феликс сразу узнал мягкий изгиб её бёдер, мерное покачивание её тела. Как обычно, она была одна, холодная и надменная, сопровождаемая ливрейным лакеем. Их взгляды встретились, в её взоре, хотя и мимолётном, замер немой вопрос. Он приподнял цилиндр, поклонился, улыбнулся... Она едва заметно кивнула ему, её ресницы слегка вздрогнули. И поскакала дальше. Всё произошло за несколько секунд. Он обернулся, почувствовав у себя за спиной сердитое дыхание Марии. Её глаза испепеляли его.
— Maledetto! — прошипела она. — Ты так смотреть на эту женщину, словно заниматься с ней любовью.
— Я? Да я просто...
— А она назначать тебе свиданье своей улыбкой. Ты думаешь, что я не вижу, но я всё вижу... — Она дрожала с головы до ног, задыхаясь от ревности. Её глаза пожелтели от ярости. «Глаза пантеры, готовой к прыжку», — вспомнил он. — Ты думаешь, я не вижу, что ты смотреть ей под юбку...
— Но, дорогая, клянусь тебе...
— Ты лжец, как и все мужчины. Ты свинья. Да, свинья! — повторила она. — Змея, жаба, maledetto! — Последнее слово потонуло в свисте хлыста. Её лошадь вздрогнула, заржала от боли и понесла.
Он бросился в погоню. Их сумасшедший галоп вызвал панику на спокойной дорожке для верховой езды. Два респектабельных джентльмена в цилиндрах упали с велосипедов при бешеном стуке копыт. Наконец Феликсу удалось выхватить вожжи из рук Марии и остановить её взмыленную лошадь. Мария бросила на него взгляд, преисполненный смертельной ненависти; они оба задыхались, обливаясь потом, и были слишком злы для того, чтобы выяснять отношения. До самого её дома они не разговаривали.
Войдя в гостиную, она швырнула шляпу в противоположную стену, схватила со столика фарфоровую статуэтку и запустила ею в Феликса, но промахнулась.
— Ты пытаешься меня убить? — спросил он.
— Да, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Её блуждающий взгляд остановился на изящном дрезденском подсвечнике. — Я хочу убить тебя.
При этих словах подсвечник пролетел над его ухом и с грохотом врезался в стену.
Он схватил её за запястье в тот момент, когда она протянула руку за следующим снарядом, и грубо притянул к себе.
— Я думал, что мы брат и сестра.
Она прореагировала на его слова, пнув в голень и укусив за руку. Они начали бороться. Феликс обнаружил, что у неё нет ни физической подготовки, ни умения драться. Она просто старалась причинить боль и не заботилась о спортивной этике. Её волосы растрепались, амазонка расстегнулась. С поразительной скоростью она щипалась, брыкалась и царапалась, не переставая осыпать его оскорблениями на итальянском диалекте, которого он не понимал.
Внезапно она сдалась и, рыдая, припала к нему.
— Е perche ti voglio bene, — прошептала она, прижавшись щекой к его груди.
— Что это значит?
— Я люблю тебя. — В её глазах, устремлённых на него, стояли слёзы. — Никогда в жизни я не любить мужчину. Всегда любят меня... Всю жизнь я боюсь любить, потому что любовь причиняет большое страдание. — Она замолчала, и её лицо исказилось от боли. — Может быть, тебе лучше уехать, — произнесла она так тихо, что он с трудом разобрал слова. — Может быть, так лучше для тебя и для меня.
Он улыбнулся, потрепал её по щеке со снисходительной терпимостью мужчины, уверенного в том, что он любим. Как она может так говорить, как может предлагать нечто подобное? Ему ведь надо дать благотворительный концерт.
