— Женитьбы? — вскричал дипломат с видом оскорблённой невинности. — Как я могу влюбиться в женщину, которая настолько глупа, что захотела бы выйти за меня замуж? Год или два. назад одна из тех надоедливых свах, которые постоянно вмешиваются в чужую личную жизнь, настояла на том, что мне надо жениться. Она устроила мне свидание. Подобно Джорджу Четвёртому я чуть не упал в обморок от смеси бренди и ужаса, когда увидел даму, за которую меня сватали. — На его весёлом лице появилось воспоминание об ужасе, когда он доставал из жилетного кармашка табакерку. — Я знаю, что человек — единственное животное, которое охотно делает то, что ему не нравится, но должен же я где-то положить этому предел.
Он облокотился на угол шкафа из орехового дерева, наполненного редким фарфором. Пальцем приоткрыл крышку табакерки и взглянул прямо на Феликса, который стоял в нескольких метрах от него, прислонясь к подоконнику.
Улыбка медленно сошла с его лица.
— Что с тобой, Феликс? — спросил он тихо, не сводя глаз с лица друга. — Между тобой и Сесиль всё в порядке?
Феликс отвёл взгляд, словно его уличили во лжи. Несколько мгновений он не отрываясь смотрел на цепочку от часов, которую крутил вокруг пальца.
— Ничто не совершенно, — выдавил он наконец. И добавил: — Она чудесная девочка. — С минуту он молчал, чувствуя на себе взгляд Карла. Тот наблюдал за ним и ждал. — Ты знаешь, я не лёгкий человек, — продолжал он, играя тонкой золотой цепочкой. — Нам пришлось притираться друг к другу Так всегда в браке. Учишься не ждать невозможного и стараться быть довольным тем, что имеешь, — ин резко поднял голову и взглянул на друга. — Сесиль — чудесная девочка, — повторил он с горячностью. — Ни у одного мужчины не было лучшей жены.
— Хорошо, пусть будет так. Но вопрос остаётся. Что с тобой, Феликс? Не говори мне, что всё в порядке, потому что я не поверю тебе.
Феликс снова опустил глаза. Слова складывались в его рту давили на губы. Он хотел рассказать другу, что во время концерта Женни Линд[92] мучительная боль и пульсация в голове заставили его закричать и убежать со сцены. Он хотел рассказать ему о своём тайном визите к знаменитому врачу на Харли-стрит и о беспомощном, холодном, почти сердитом выражении глаз этого человека. «Я мог бы наговорить вам много глупостей, герр Мендельсон, и прописать какие-нибудь пилюли, но не стану. Боюсь, что вы правы и причиной ваших головных болей является какое-то органическое поражение. Но я не знаю какое, и никто вам этого не скажет. Когда-нибудь мы поймём, что происходит в нашем черепе, на сегодняшний день мы не знаем... С вас три гинеи, сэр». Какой смысл рассказывать подобные вещи? Зачем просить помощи, когда она не может быть оказана?
— Думаю, что я немного устал, — ответил он. — Но у меня нет ничего такого, чего не излечил бы хороший отпуск.
Карл захлопнул крышку и сунул табакерку в карман. Он подошёл к Феликсу и обнял его за плечи. Он ничего не сказал, но Феликс почувствовал, что его друг каким-то образом догадался, потому что в его выпуклых глазах стояли слёзы.
В тот день, когда Феликс покидал Лондон, шёл дождь. В Дувре дул штормовой ветер, который согнал пассажиров вниз, в их каюты. «Attwood» сделался стонущим кораблём, раскачивающимся, как пьяный моряк, на белых пенистых гребнях волн. После морской качки Феликс был рад снова почувствовать под ногами твёрдую почву и несколько минут ходил словно по седьмому небу. Поездка в экипаже через ухоженные нормандские фермы привела его в хорошее настроение. Он прибыл в Париж на следующий вечер, и, хотя опоздал на несколько часов, Шопен ждал его на станции.
— Bohze Моу! — воскликнул он, когда наконец разглядел своего друга, спускающегося с подножки дилижанса. — Я думал, что ты никогда не приедешь.
Они поехали в Place d'Orleans, где теперь жил Шопен. Его слуга приготовил лёгкий ужин, и они поели в маленькой столовой с жёлтыми обоями. Ни один из них не имел большого аппетита. Они болтали о разных пустяках, чтобы скрыть тревожные мысли. Феликс был потрясён видом друга и встревожен частыми приступами его кашля. Голос Шопена, который никогда не был громким, сделался просто шёпотом, едва долетавшим до него через довольно большой стол. У Феликса кольнуло сердце. «Он тоже смертельно болен», — с горечью подумал он.
На десерт слуга принёс большую миску с дымящимся шоколадом, который поставил возле хозяина.
— Как видишь, топ ami, я всё ещё люблю шоколад, — улыбнулся Шопен, перехватив взгляд Феликса. — Я пью его несладким и специально приготовленным для меня в Бордо — ещё один из моих экстравагантных капризов.
Они не спеша обсуждали новые сочинения своих коллег-музыкантов, сравнивали издателей, обменивались безобидными сплетнями об общих друзьях.
