Утром следующего дня отряд, перейдя вброд Сайгардак, двинулся в сторону хребта Буритахта. К полудню достигли предгорий, забрались по каменистому склону к высившейся над головами гряде с ровным, словно обрезанным по линейке, гребнем. Цепляясь за острый край, повисли низкие густые облака.
При виде скептуха пикет у гробницы вскочил с места. Десять ферапонтов[189], сидящих на корточках возле вырубленной в скале ниши, тоже поднялись, застыли в подобострастных позах.
Спешившись, Куджула взял из рук воина факел, протиснулся в темную дыру склепа. Ипполит остался у входа – рабам запрещено входить в усыпальницу после того, как останки царственных особ положили в гробы.
Нагибая голову, чтобы не удариться о низкий потолок, он подошел к двум каменным саркофагам. Лица родителей под толстым слоем желтоватого прозрачного меда казались восковыми.
Мама словно спала: лежала, вытянув по бокам руки, мертвенная бледность лица подчеркивалась яркими пятнами румян на щеках. Голову украшала отделанная парчой с витиеватым орнаментом и золотыми полосками тиара. Рядом с саркофагом были аккуратно разложены мотки шерсти, рулоны ткани, золотые иглы и пяльцы.
Куджула с детства помнил, что мама увлекается рукоделием.
Ипполит рассказал, что Санаб умерла вскоре после Герая. Просто отказывалась принимать пищу, понимая, что осталась одна: сыновья далеко, муж умер. Она тихо сидела с пяльцами в руках у окна, глядя в степь, а однажды утром не поднялась с постели.
На лице отца застыла гримаса страдания. Его загримировали, но все равно Куджуле померещилось, что ябгу сейчас закричит от боли. Из рукавов кольчуги высовывались худые запястья.
Он поспешно отвернулся, чтобы справиться с охватившей его жалостью и скрыть слезы.
Возле отцовского гроба лежали акинак в золотых ножнах, кинжал, камча, копье и обшитый красной кожей горит с полным боевым набором. Растопырила ноги убитая лошадь – в золотой сбруе с выпотрошенным, а затем зашитым животом. Роились мухи – прошло уже несколько дней с момента захоронения. В углу поблескивала утварь: золотые чаши, кубки, керамические сосуды с продуктами.
Сзади послышались шум шагов и женский плач. Воины втолкнули в усыпальницу наложниц Герая. Зареванные девочки смотрели на Куджулу с мольбой в глазах, словно надеялись, что скептух способен изменить вековой закон, по которому они должны отправиться в загробный мир вместе с хозяином. Толстые золотые кольца на шеях и браслеты на запястьях позванивали с неуместной мелодичностью.
Мужчины со скрученными в жгут платками в руках ждали приказания.
– Делайте, что нужно, – бросил Куджула, выходя из склепа.
Он не хотел смотреть на то, что сейчас произойдет…
Вскоре воины вышли и молча кивнули конвоирам. Те загнали двоих ферапонтов в усыпальницу тычками копий, остальные завалили вход валунами…
Куджула сидел в парадном зале дворца. Не на троне, на клисмосе у стены. Трон пустовал после смерти Герая: пока не поступили достоверные сведения о гибели Тахмуреса, никто не имеет право его занять.
Перед ним выстроились хазарапатиши[190], боевые товарищи отца. Маркус скромно стоял сбоку, с достоинством отвечая на взгляды офицеров, которые презрительно косились на пришлого варвара.
Куджула сутулился, хмуро молчал. Он хотя и возглавлял в отсутствие брата род Кадфисов, но формально не являлся сихоу асиев, для этого нужно получить согласие номархов. Все ждали энареев.
Наконец они появились. Нарумяненные жрецы жеманно прошествовали сквозь строй воинов вихляющей походкой. Полы длинных, похожих на женские, халатов волочились по мрамору, а высокие фетровые кулахи были по-бабьи подвязаны под подбородком лентами.
Опустившись на колени, Верховный жрец разложил у ног скептуха ивовые прутья. Помощник поставил перед ним наполненную белой жидкостью чашу из черного блестящего обсидиана, другой поднес три длинные полоски липовой коры.
Выпив хауму, жрец заголосил:
– Заклинаю тебя, о матерь Ардохш, подать божественный знак. Укажи нам имя сихоу.
Хазарапатиши недовольно зашушукались: на что намекает жрец? Верно, никто не знает, жив Тахмурес или нет. Но разве не ясно, что именно Куджула должен его заменить? Только благодаря Кадфисам асии сплочены. Если сихоу станет кто-то другой, Кадфисы не потерпят позора, и тогда род пойдет на род. Война! Пока асии будут резать друг друга, тохары возьмут власть в Гуйшуане в свои руки. Племенной совет их поддержит: асии не должны претендовать на кушанский трон, раз не могут навести порядок в собственном стойбище.
Жрец перекладывал прутья с места на место, бормоча слова древней молитвы. Затем начал разминать полоски коры между пальцами, свивая и развивая. Он раскачивался из стороны в сторону, закатывал глаза.
Внезапно энарей побледнел, выронил полоски из рук, отшатнулся в притворном испуге.
– Великая мать говорит: пришло время перемен! Это не Кадфисы.
Один из хазарапатишей прорычал:
– Что ты несешь? Мы все ждем Тахмуреса. Или ты хочешь, чтобы он сделал чашу из твоего черепа, когда вернется?
Жрец зло зыркнул: пугает, никто не посмеет поднять на него руку.
