Шальная пуля задела одного из пулеметчиков: тот завалился набок, а из его виска заструилась кровь. Несколько юнкеров обняли мешки с землей, ящики, бочки — они навсегда остались на баррикадах, не испугавшись первого боя…
Солдаты запасных батальонов отделались большей кровью. Решившие, что «детки» разбегутся при одном лишь их виде, они, не таясь, шли вперед. К тому же запасники не верили, что в случае чего их пощадят — и потому наглели еще больше. Кое-кто уже успел доходчиво объяснить, что обещания Кирилла — фальшь и что всех перебьют, как волынцев. Терять запасникам было нечего, так и так — кровь проливать.
Подпоручик, прицелившись, выстрелил три раза подряд по рядам «гвардейцев». Как минимум один человек уж выбыл из вражеского строя.
Запасники залегли, прижались к ограде моста, к тротуарам, те же, кто не успел взойти на мост, отступили назад, огрызаясь выстрелами. А «виккерс-максим» все стрелял и стрелял, поедая с невероятной скоростью патроны, так что скоро расчету придется взяться за револьверы или винтовки погибших юнкеров. Подпоручик решил приберечь «мадсен»: магазинов к нему было всего два. Чуть больше полусотни патронов. Мало. Очень мало…
Беспорядочные выстрелы, в горячке боя никто и не задумывался над слаженностью действий или о порядке. Главное — метко стрелять, а остальное — дело сто первое.
Один из юнкеров, чье плечо задело пулей, перезарядив винтовку дрожавшими пальцами, тихонько затянул песню, подхваченную всем отрядом…
Свистели пули, а над баррикадой стеной, останавливающей время и отгоняющей смерть, вырастала песня. Она рождалась тут же, на поле боя, юнкерская «Марсельеза»…
Несколько запасников отступили назад, подальше от разящих пуль берданок и трехлинеек. Но тут же раздался выкрик «Вперед, братва! Это ж сосунки!» — и все ближе и ближе к баррикадам подступали восставшие.
А в ответ — подхваченная уже всем отрядом песня…
Свист, погромче комариного, неприятней — и еще один юнкер обнял баррикаду, не выпуская из рук винтовки. Через мгновение за ним последовали еще двое. Все-таки почти десять выстрелов отсюда — на один выстрел туда. Если не считать «кольта-виккерса», уже проглотившего несколько патронных лент. Пулеметчика убило пулей, когда он полез помогать перезаряжающему: ленту заело… Проклятое старье!..
Кудрявый юнкер, всегда стеснявшийся петь — думал, что голоса нет — поборол теперь свое стеснение. Он пел во весь голос, и слова шли у него из самого сердца, слова романса, часто повторяемого в казармах кадетского корпуса…
Юнкер Павел Онуфрин вспомнил, что обещал пленившей его сердце девушке вернуться. Рыжие волосы, чуть-чуть вздернутый кверху носик и потрясающе глубокие голубые глаза — образ любимой заполнил мысли.
Павел понимал, что последние минуты его жизни наступают, и хотел насладиться ими, хотел в последний раз, хотя бы так, увидеть любимую, пусть только призрачную… Пусть только в своих мыслях…
Последним, что увидел в этой жизни Онуфрин, был силуэт «заводилы» запасников, которого настигла пуля Павла… А любимая уже раскрывала объятия…
«Виккерс-максим» умолк: последний стрелок уткнулся носом в приклад, поливая кровью мостовую. Подпоручик огляделся вокруг: осталось едва ли двадцать кадетов, способных еще стрелять. Другим уже не держать в руках винтовок и не вдыхать весенний воздух. Трое автоматчиков, один преподаватель из юнкерского училища…
Надо было вытаскивать людей из этого ада, хотя бы юнкеров. Все-таки ради родной страны надо жить, надо победу одержать над германцами, мадьярами и турками, надо будет поднимать страну! А это под силу только молодым, не старикам-тридцатилеткам, поседевшим после Мазурских и Стохода…
— Слушай мою команду! Как только я открою огонь из «мадсена», всем отступать за мост и пробиться к нашим! Солдатам прикрывать отход юнкеров огнем. Исполнять мою команду!
Запасники потихоньку приближались. Правда, их стало намного меньше, чем в первую атаку, некоторые успели под шумок скрыться в переулках, многие — нашли пристанище на том свете. Умирать за Совет им расхотелось.
