Весна, 1917 год. Февральская революция подавлена верными престолу войсками. Российская история пошла другим путем. В апреле начинается решающее наступление на всех фронтах. Новый Брусиловский прорыв сокрушает австрийскую оборону. Отчаянные атаки русской пехоты, поддержанной армадами тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец», сметают немецкие укрепления на Северном фронте. Первая Конная армия генерала Врангеля уходит в глубокий рейд по вражеским тылам. Русский десант высаживается в Царьграде — под грозный рев корабельной артиллерии, под победные марши военных оркестров, поднимающих войска на последний штурм:Гром победы раздавайся!Веселися, храбрый Росс!..
Там, за окном вагона, расстилалось грязно-белое безмолвие. Безграничные пространства с разбросанными то тут, то там гордыми хуторами, сонными деревнями и молчаливыми селами давали ложное чувство безопасности, вселяли глупую уверенность в легкой победе. О, кому, как не Сизову, знать всю опасность таких чувств и мыслей! Кажется, будто все наладилось, будто все позади, будто все в прошлом — но нет, это только лишь обман. Впереди — испытания, проверка на прочность режима, установившегося считаные часы назад. Впереди — Могилев, Ставка, война с врагами. И позади, в Петрограде, тоже война, и тоже — с врагами, но только внутренними.
Может быть, именно ради лишнего напоминания о предстоящих сложностях Кирилл настоял на том, чтобы Михаил Владимирович ехал с ним в одном купе. Человек, еще вчера бывший председателем Государственной думы, а теперь — вживавшийся в роль министра-председателя правительства огромной империи, на протяжении всего пути донимал регента своими расспросами и сомнениями.
Конечно, Родзянко можно было понять: легко ли вести себя спокойно и уверенно, когда в ушах еще гуляет эхо от разрывов снарядов, ружейных выстрелов, пулеметных очередей и гомона многотысячных толп? Легко ли убеждать себя, что все наладится? Легко ли жить, зная, что видел даже не бессмысленный — безумный русский бунт?
Но, несмотря ни на что, Михаил Владимирович держался молодцом: сказывались гвардейская выучка и опыт политических войн. Правда, Сизов уже который раз пожалел об этом…
— Кирилл Владимирович, между тем я совершенно отказываюсь понимать причину нашего столь поспешного отъезда в Могилев. В глазах общественности — и союзников! — это может показаться бегством от проблем. Правительство перебирается в «военную столицу»? Нонсенс! Там нет необходимых для нормальной работы условий! Там нет ничего, кроме штабов и просителей! — последнее Родзянко сказал не без определенной злобы. Интересно! Обычное презрение гвардейца ко всем, кто не служил в «приближенных к телу монаршему» частях? Или здесь нечто иное? Догадывается, что переезд проводится для того, чтобы оторвать министров от поддержки партийцев и финансовых воротил? Или вообще — нелюбовь к переездам?
— Михаил Владимирович, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы окончательно утихомирить мятежный Петроград, не говоря уже о восставшем Кронштадте. Внутренние волнения окончательно улягутся, едва мы одержим крупную победу. Если же мы проиграем врагу внешнему, то… То я не позавидую нашей участи, милейший Михаил Владимирович.
Воцарилась тишина, которую даже перестук колес не мог отогнать прочь. Родзянко обдумывал слова Кирилла — те перекликались с мыслями самого премьера. Стране нужна была победа, во что бы то ни стало — в ином случае фонари всей империи рухнули бы под тяжестью повешенных «аристохратов» и «офицерьев». Но — что делать?
— Но — что делать, Кирилл Владимирович? Что делать? Разброд и шатание, дезертирство, недостаток пропитания, нехватка рабочих рук, сбитые с толку полиция и городничие… Все это не решить, выиграв сражение-другое. Мой великий предшественник в подобном случае говорил, что проблему нельзя разрешить — ее нужно разрешать… И я не вижу…
Регент (о, как непривычно звучало!) перебил премьера:
— Когда-то маленькому капралу, в молодости большую часть времени посвящавшему отпускам, нежели службе, говорили примерно то же самое. Но он смог перешагнуть через Аркольский мост, не поклонился австрийской картечи. Этот человек пошел вперед, а за ним устремилась и вся страна. И я надеюсь, как страстно я желаю надеяться на то, что сейчас мы сможем перейти свой Аркольский мост. Мы победим и австрийцев, и немцев, и турок, и болгар. Мы победим. А как — я уже знаю. Позвольте мне, Михаил Владимирович, решить наши проблемы — с вашей помощью, естественно, без нее мне не справиться. Да, между нами прежде были натянутые отношения, но теперь иное время, иное дело. Сейчас всем группам, группировкам и группировочкам предстоит забыть о различиях своих убеждений и найти нечто общее. И это общее — великая Россия. Помогите мне, встаньте рядом со мною — и мы победим. А нет… Что ж… Петроградская трагедия повторится в масштабах всей страны.
На лице Родзянко напряглись желваки, вздулась жилка на лбу: премьер оказался во власти сомнений и треволнений, проникавших в самое сердце, бередивших душу, дурманивших разум. Но через невероятно долго тянувшиеся секунды Михаил Владимирович, не говоря ни слова, протянул руку Кириллу.
Тот благодарно кивнул — и все же расслабляться было рано. Рукопожатие рукопожатием, а власть — врозь…
Сизову показалось — на секундочку, коротенькую секундочку, — что половина Белоруссии высыпала на могилевский перрон, дабы поприветствовать новых правителей России. Паркетные и боевые генералы, свитские и разночинцы, обыватели и негласные сотрудники охранки — все собрались здесь, толкаясь, вовсю работая локтями, прокладывая дорогу поближе к нынешним вершителям судеб империи.
