Вот работа начата. Прежде всего ученый наталкивается на толстый слой земли, лежащий на поверхности, наполненный всевозможными остатками сегодняшней нашей — вернее, вчерашней — жизни. Он отбрасывает в сторону кирпич и щебень, винтовочные патроны и ржавое железо фашистской ненавистной оккупации, все то, что было потеряно и выброшено в предвоенное время. Дальше идут следы Киева XIX века — того Киева, в котором жили удивительные «печерские антики» Николая Лескова, где «лекарь Николавра делал повертоны Бибиковской теще», где «квартальный классик» с удивительным искусством превращал в одну ночь новые постройки в ветхие. Потом начинают попадаться вещи — современники И. Котляревского и Квитки-Основьяненки, попавшие в землю в начале прошлого века. Ниже, ниже... Вот почва времен последних запорожцев, земля дней Полтавской баталии... Можно ожидать, что под слоями XVIII и XVII веков вы наткнетесь на те, что отложились во времена Тараса Бульбы и философа Хомы Брута... И вдруг — неожиданность! Непосредственно под «кладовой» остатков жизни Киева XVII века заступ натыкается на культурный слой века XII! Между временем Богдана Хмельницкого и Петра Могилы, с одной стороны, и днями древних Рюриковичей, с другой, — ничего, никакого перехода, словно бы эти, совершенно разные и далекие эпохи прямо соседствовали одна с другой. Целый огромный период истории города, долгие века господства сначала Литвы, потом Польши не оставили здесь, на Андреевской горе Киева, решительно никаких следов, точно этих столетий вовсе не было.
Археолог начинает придирчиво изучать стратиграфию места. Никаких следов? Этого не может быть! Он обнаруживает, что промежуточный слой, отделяющий глубокую древность от сравнительно поздних времен, все же есть, но он непомерно тонок. Он измеряется сантиметрами, а не метрами, как его верхние и нижние соседи. Притом он «стерилен», в нем не встречается остатков деятельности человека. Это легкая прослойка чистого гумуса — чернозема, состоящего из перегноя полевых и лесных растений, и она содержит в себе кости животных, обитающих в пустынных местах. Такие прослойки образуются всюду, где жизнь идет своим естественным ходом, в девственных пущах, в целинных степях, всюду, где человек не вмешивается в ее течение. Местами и этой тонкой прокладки между древностью и более поздним временем нельзя заметить: в почве XVIII—XVII веков среди вещей этого времени попадаются черепки и стеклянные браслеты времен Ярослава и его наследников. Очевидно, современники Петра I попирали ногами землю, пустовавшую со времен составления «Русской правды»; очевидно, за четыре столетия культурный слой — обязательное следствие человеческой жизни — не нарос или почти не нарос на этих местах.
Вывод может быть только один: жаркий спор, разгоревшийся в XIX веке между М. Погодиным и его оппонентами, наконец, получил, по крайней мере в одной своей части, окончательное и бесспорное разрешение. В одном отношении Погодин оказался прав: разорение Батыево действительно полностью разрушило старый великокняжеский Киев. На его месте, в пределах древних стен Владимирова и Ярославова городов, на несколько столетий простерся дикий пустырь, где среди бурьяна, а возможно и настоящего леса, в жутковатом величии вздымались над безлюдной холмистой и овражистой местностью могучие стены заброшенных великолепных зданий и храмов. Жители покинули старую столицу. Волки выли и кукушки куковали там, где недавно шумела и дышала краса и гордость древней Руси. И запустение это продлилось до XVI—XVII веков.
Так что же? Может быть, прав Погодин и в остальных своих построениях? Нет, разумеется, не прав. Ведь все сказанное относится лишь к совсем небольшой площади украинской земли, к тому ее пространству, на котором когда-то стояла «мать городов русских». Иначе говоря, речь идет лишь о том, что летописцы именовали киевской Горой. Опустела киевская Гора, но народ, несомненно, продолжал ютиться и жить и на Подоле, и во всей киевской окрестности, и по всей южнорусской земле.
