Очнулся Володя оттого, что его грубо вытаскивали через башенный люк из лежащей на боку Блохи. Оказать какого-либо сопротивления он не мог, ибо чувствовал себя преотвратно, получив новую встряску серого вещества на старые дрожжи вчерашнего сотрясения. Дико болел самолично прокушенный язык, ныло ушибленное колено, а тут ещё спасатели особым гуманизмом не отличались…
Трое дюжих вооруженных мужиков – сразу не понять, то ли стражников, то ли разбойников – поставили их на ноги и, подталкивая тупыми концами копий, погнали через поле, в сторону едва видимой за садами деревеньки. В горячке Лёшка попытался им что-то сказать, объяснить, но, получив древком копья вдоль спины, счёл за благо до поры до времени умолкнуть. Морщась от боли в колене, Вовка подлез Лёшке под здоровую руку, обхватил его за пояс, и повёл, ежесекундно ожидая "подбадривающего" тычка. Впрочем, совсем уж лютовать конвоиры не стали: увидев, что пленники по мере сил ковыляют в указанном им направлении и о бегстве не помышляют, они просто пошли следом, хотя оружие продолжали держать наизготовку. Получасовой переход вымотал пленников так, что у околицы они едва переставляли ноги. Заведя в один из деревенских дворов, конвоиры деловито их обыскали, ни проронив при этом ни слова, а потом так же молча заперли в сарае. И не простом, а явно приспособленном на роль узилища. Об этом недвусмысленно говорили вделанные в стены железные кольца, ведро с водой и охапка сена, примятая предыдущим постояльцем. Измученные свалившимися на них испытаниями двух последних дней, Вовка с Лёшкой без сил повалились на сено, и сами не заметив как, тут же забылись тревожным, беспокойным сном.
Долго предаваться неге им не позволил лязг отпираемого замка.
– Вставай, старшой к себе требует. – снизошел до объяснения сурового вида страж.
"Опытный дядька" – с неудовольствием отметил про себя Володя, видя как вооруженный коротким копьём охранник не стал стоять в тесном проходе, а сделал несколько шагов назад от двери. "Попробуй, возьми его на просторе голыми руками. Да и напарник у него бдит, вон как сулицу тискает". Кряхтя, словно старый дед, Вовка кое-как поднялся, помог встать на ноги Лёшке, обхватил его за пояс и испытанным уже способом вывел на двор.
– nbsp; – Будь в надёже, барин, всё исполню в точности, как велишь.
Подь сюды. – велел сидящий на ступенях крыльца жилистый мужик в кольчуге. – Ну, сказывайте, соколы, кто вас сюды послал?
– Дык, никто не посылал, мы сюда дажить и не стремились. – ответил набычившись Лёха.
– А как же вы туточки очутились?
– Как, как… ветром принесло. Истинную правду сказываю, хошь верь, хошь не верь.
– О как, ветром, значица… Ну, а ты что скажешь? – старшой перевёл тяжелый взгляд на Вовку. Тот попытался ответить, но распухший язык превратил его речь в невнятное мычание.
– Значица, тожить решил в молчанку играть. – по-своему расценил Володины звуки старшой. – Ну, что ж, воля ваша.
Он поднялся с крыльца, поправил заткнутый за пояс Вовкин жезл, повернулся и пошел прочь со двора, бросив стражникам через плечо одно единственное слово:
– Повесить.
Лёшка на одной ноге допрыгал до сена и, негромко постанывая, очень неуклюже опустился на подстилку, стараясь лишний раз не тревожить сломанную руку. А я как стоял, так и продолжал стоять столбом у входа. Небрежность, с которой нам только что был вынесен приговор, подействовала на меня поистине оглушающе. Ну, как пыльным мешком из-за угла приголубили, честное слово! Чтобы вот так, мимоходом, без суда и следствия… Просто зла не хватает. Блин, да тот же Лёха, прежде чем вешать вторгшихся к нам в баронство разбойников, и то им устраивал допрос по полной форме, выясняя степень их виновности. А тут так равнодушно, словно ненужных щенков повелели утопить. Помню, когда тип в кольчуге брякнул "повесить", я настолько опешил, что безропотно позволил стражникам затолкать нас с Лёхой обратно в зиндан, даже не возмутившись ни разу. Потом-то спохватился, конечно, только поздно уже было правду искать. Да и нужна ли кому наша правда, кроме нас самих?
– Фа фто ф фнами так, Лёфа? – промямлил я, едва ворочая распухшим языком.
– За что? Сдаётся мне, барин, за то серебро, коим ты колесницу покрыл. Туточки, в баронствах, и за меньшее живота лишают. Так что ночку-то мы переспим, а вот как утро придёт, так и подвесят нас на сажень к небу ближе…
– Фафай фбефым?
– Сбежим? Оно бы неплохо, токмо из меня беглец нынче сам знаешь каков. А ты беги, барин, дождись полночи и беги непременно! Вдвоём-то нам не сподручно, ибо враз догонят, а один ты, могёт статься, и уйдёшь. Да и мне здеся в однова ловчее будет. Вот придут меня на казнь вести, станут с лежанки поднимать, так я одного-другого с собой глядишь, и прихвачу. – Лёшка вынул из рукава кованый гвоздь сантиметров пятнадцать длиной. Где только успел подобрать, ума не приложу!
