— Мне жаль, оберштурмфюрер, но с такими ранениями даже в госпитале вряд ли бы спасли беднягу… — с явным состраданием тихо ответил он. — Самое больше через пятнадцать минут он умрёт. Но всё это время Вилли будет страдать от боли. Я бы и рад облегчить его страдания но не могу. Просто нечем…
— Больно! Мне очень больно! Пожалуйста, помогите кто-нибудь! Умоляю!! — страшно захрипел Эберхардт и мелко задрожал. Это выглядело настолько ужасно что Гюнтер не смог совладать с собой и отвернулся. Проклятая война!
Ждать пятнадцать минут, каждая из которых будет казаться Вилли часами? Он на мгновение представил себя на месте бедняги и содрогнулся. Нет! Напрашивалось только одно решение… Комок в горле душил его но Шольке на одеревеневших ногах снова подошёл к обгоревшему.
— Вилли… я могу облегчить боль… но мне придётся… — несмотря на всю решимость язык отказывался произнести то что требовалось.
— Командир… Помоги мне! Я не могу терпеть!! Боже, как больно!! Мммм!!! — и снова буквально завыл. Это и стало последней каплей…
Гюнтер медленно вытащил из кобуры «Люгер» и, не чувствуя своей руки, выстрелил прямо в голову Эберхардту! Тело командира «Ландскнехта» дёрнулось и тут же расслабилось на асфальте. Шольке даже показалось что он услышал облегчённый вздох, но не поручился бы за это.
Ощущая предательскую дрожь он с трудом засунул оружие обратно, но застегнуть кобуру не получалось. Обернувшись к своим солдатам, смотревшим на него чуть поодаль, Гюнтер сделал над собой усилие и громко крикнул:
— Если это случится со мной… то приказываю вам сделать то же самое!
Люди молчали, переводя взгляд с него на погибшего Вилли который, наконец, обрёл вечный покой и избавление от адской боли. Шольке не знал одобрят ли они такое «милосердие» по отношению к их товарищу но он просто не видел другого выхода. Спасти Эберхардта, по его мнению, было невозможно а ждать и наблюдать как тот мучается… Нет, это было неправильно. И Гюнтер снова сделал свой выбор… Так как делал раньше и будет делать в будущем. За себя и за своих людей, с каждым днём ощущая всё большую ответственность за них.
С трудом оторвав взгляд от распростёртого на обочине тела Шольке направился к «Здоровяку», махнув над головой круговым движением. Сигнал — по машинам! Уже устроившись в башне он мрачно подумал что полку призраков убитым им лично людей сегодня прибыло… И что хуже всего, это был свой! Немец! Тот кто был в его подчинении, выполнял его приказы! Верил в него, жил и надеялся когда-нибудь вернуться с войны домой, в свой Висмар! Но Вилли больше не увидит свой родной город… Не поцелует жену и своего ребёнка, не услышит первый смех сына или дочери… Он останется лежать в этом бельгийском городишке, весь обгорелый и одинокий. Только потому что его командир, оберштурмфюрер войск СС Гюнтер Шольке, сплоховал… Не доглядел, не принял правильное решение. И вот результат.
Внезапно мелькнула мысль что он ошибся, приказав своим солдатам добить его в случае таких тяжёлых ранений. Ведь Гюнтера теперь труднее убить, вполне возможно что он бы выжил даже в этом случае. А теперь, получается, сам себя лишил преимущества? Да-а… Как-то не подумал в запале. Ну что ж, не объяснять же солдатам что их командир несколько погорячился. Будем надеяться что до такого вообще не дойдёт.
Броневик взревел мотором и снова рванулся вперёд, в тёмную ночь. За ним снова устремились другие машины, только на одну стало меньше. А позади отбрасывали яркие блики на стены домов постепенно угасающие языки огня в изуродованных останках двух броневиков, которых объединила смерть…
Положив локти на края люка Шольке мысленно подумал:
«Прости, Вилли… Я сделал так как хотел чтобы поступили и со мной. И если мы встретимся с тобой когда наступит моё время уйти… Что ж, я приму всё что мне предназначено! До встречи на небесах, парень!»
А потом достал из кармана «особый» блокнот, открыл его и записал, стараясь чтобы карандаш не прыгал по бумаге от тряски:
"…12 — Эберхардт Вилли, 22 года, шарфюрер, Висмар!
13 — Каленберг Отто, 21 год, роттенфюрер, Базель!"
Уже тринадцать человек, его подчинённых, расстались с жизнью начиная с 10 мая. И его, как их командира, обязанность лично написать их родным, объяснить почему его солдаты не смогли вернуться домой, обнять жён, детей, матерей. А когда эта кампания закончится, возможно, поехать к их родным и рассказать как жили и умирали их близкие. Тяжелейший крест, что и говорить, но это было правильно, он это чувствовал. Иначе их призраки никогда не оставят его в покое…
