Ммм… Какой же ты сладенький…
Кто-то покашливает рядом.
Зоя Тихоновна.
В лицо бьёт кровь и я, слетев с колен Шолохова, скрываюсь в доме, сгорая от стыда. Прижимаюсь к стенке, чтобы немного успокоиться.
— Здравствуйте, тётя Зоя! — доносится с улицы.
— Здравствуйте… — немного заикаясь.
Ещё бы! Стать свидетельницей такой сцены.
Надо какой-то колокольчик на калитку повесить, чтобы знать о приходе незваных гостей. Тут оповещать о визите, похоже, не принято — все свои.
А если она зайдёт. И я тут такая.
Где бельё? Нужно хотя бы трусы надеть.
Она что тебе под юбку заглядывать будет?
Нет. Но с ними спокойнее.
Пока искала пакет с бельём, поняла, что никто не зайдёт. Поэтому со спокойной душой разобрала пакеты с покупками и только потом вышла на улицу.
Шолохов исчез.
— Милого своего ищешь? — нарисовался снова сосед.
— Угу…
— Так его тётка Зойка увела, батрачить теперь заставит, — смеётся.
— Не батрачить, а помогать пожилому человеку, — осадила его.
Совсем уважения нет к старости. Сам уже одной ногой в пенсии.
— Ух, городская интеллигенция…
Я сейчас как никто понимаю героиню фильма "Укрощение строптивого". Тоже наблюдаю за тем, как Шолохов колет дрова. Только мой мужчина не сексуальное напряжение снимает. Хотя… Кто его знает. Может и его.
Все мышцы напряжены и натянуты. Играют под загорелой кожей. Большой, сильный и мокрый от пота. Зрелище не для слабонервных. Тут лужицей можно растечься.
Ррр… Так бы и растерзала, а потом съела. Кусочек за кусочком. А ещё лучше — зацеловала и любила.
Любила? Мама дорогая… Как же страшно себе в этом признаваться.
Надо перестать на него смотреть, иначе можно кончить только от одного созерцания. Но, блин, так сложно отвести глаза. Притягивает… Внутри возбуждение гуляет, как пузырьки в лава-лампе. Вверх… Вниз…
Сумасшедшая. Вмести с ним. Хотела избавиться навсегда, а в итоге втрескалась по самые помидоры. Или по что там у нас — женщин?
Краем глаза ловлю движение на соседской крыше. Юля сидит на лестнице и тоже смотрит на Шолохова.
Дрянь мелкая! Полезешь на мою территорию — глазёнки тебе выколю. Этот парень только МОЙ и ничей больше.
Вот опять. Мой…
А чей ещё? Он мне столько нервов помотал, что должен до конца жизни это отрабатывать. Любить…
— Кваску? — подаёт мне стакан Зоя Тихоновна, присаживается на скамейку рядом и ставит запотевший графин возле себя.
— Спасибо!
Вкусный. Резкий. Холодный.
— Любуешься?
Киваю.
— Правильно. Есть на что. Красавец стал. А в детстве заморыш был. Худой да длинный. Когда родители в спорт отдали, стал мясом обрастать. В последний раз, когда дед ещё живой был, приехал таким красавчиком, что по нему тут все девчонки кипятком писались. Да и не только девчонки… Взрослые бабы тоже заглядывались.
— Сколько ему было?
— Пятнадцать или шестнадцать. Ходил слушок, что было у него что-то с одной нашей молоденькой учительницей.
Чего? — смотрю на неё во все глаза.
— Слухи это… Не видел никто… — поднимается и сбегает в дом.
Так ты, гад, с малых лет промышляешь?!
Беру графин со стаканом и подхожу к Шолохову. Наливаю квас. Пьёт.
— Оказывается, я в твоей жизни не первая учительница. Ты ещё в пятнадцать лет здесь уже соблазнял одну.
Поперхивается.
— Ну, тётя Зоя! — злится, отдышавшись. — Не было у нас с ней ничего.
— Ври больше, — хмурюсь, заглядывая в его блядские глаза.
— Поцеловались пару раз…
Взгляд ещё пристальней. Колись, гадёныш!
— Да, блядь! Один… Всего один раз…
Вот так лучше. Но и в этом сомневаюсь.
— А что так?
— Парень у неё был… А она ко мне… Месиво мы с ним устроили в овраге. Я его поломал. Она пожалела проигравшего…
— Он дурак? Знал же, что не на уличного мальчика лезет, а на тренированного?
— Нет. Не знал. Думал, пацан мелкий, пиздюлей отвесит, и я свалю. А не получилось — сам огрёб.
— Она ещё здесь живёт?
— Без понятия. У тёти Зои спроси.
Сдурел что ли? Смотрю на него широко открытыми глазами.
— Значит так! Бросай сцены ревности закатывать. Это давно в прошлом, — подхватывает меня за талию и притягивает к себе.
— Ты мокрый…
— Угу…
Упираюсь руками ему в плечи. Но он ловит меня за шею и слегка прикусывает.
— Шла бы ты, Клинская, отсюда, — шепчет на ухо. — Я от твоих томных взглядов возбуждаюсь и теряю работоспособность, — кусает за мочку ушка и тянет на себя серёжку.
Хихикаю ему в плечо. Провожу ноготками по груди, оставляя алые отметины.
— Пометила? Теперь шуруй, пока я тебя на сеновал не оттащил, — отпускает и шлёпает меня по заднице.
Ууу…
Снова смотрю на соседскую крышу, а оттуда с ненавистью на меня Юля.
— Рома…
— Что? — поворачивается ко мне, замахиваясь топором.
Приподнимаюсь на цыпочки и целую его в губы.
Топор с треском опускается на полено. От него отлетает щепа и врезается прямо мне в бедро.
— Ой, мамочки…
Боль пронзает ногу и сводит судорогой.
Шолохов бросил топор и, подхватив меня за талию, понёс в дом.
— Клинская, ты не человек, а катастрофа. Как ты выжила в этом мире, если с твоей удачей уже давно должна была шею сломать? — усаживает меня на стул. — Не тронь! — запрещает трогать огромную занозу, к которой потянулась рукой.
Открывает ящики комода в поисках аптечки. Находит.
