В два часа дня 28-го июня в Тамцак-Булаке приземлился самолет. Вполне рядовое событие, если бы это был какой-нибудь АНТ-9 или даже АНТ-14. Но прилетел новенький «Дуглас» и из него в сопровождении свиты чекистов вышел комиссар ГБ третьего ранга Меркулов, как следовало из приказа мне, недавно назначенный начальником Главного управления государственной безопасности. С точки зрения карьеры перемещение с должности начальника Главного экономического управления НКВД на этот пост было немалым повышением и признанием заслуг. Он уже успел добраться до штаба тыла 35-й САД, в которую была преобразована авиагруппа Смушкевича, когда мне сообщили о прибытии начальства и я поспешил навстречу Всеволоду Николаевичу. В ответ на оттаратореный мной стандартный доклад Меркулов со скучающим видом скомандовал:
— Вольно! — и задал риторический вопрос, — Навоевался?
— Здесь глубокий тыл, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга! — все же отозвался я на него. Даже, с некоторым вызовом, бравадой нюхнувшего пороха человека перед новичком.
— Знакомься, старший лейтенант Ползунов, — представил, не обратив внимания на ответ, начальник стоящего рядом с ним чекиста, — Сдашь ему дела по 35-й САД. А наши вопросы мы вечером обсудим, — на слове «наши» Всеволод Николаевич сделал особое ударение и я понял, что про слишком много знающего японца старлею сообщать не след. — Можно здесь у вас где-нибудь поесть? И через два часа организуй мне самолет до штаба 8-й армии.
— Есть! Столовая неподалеку, прошу за мной, — пригласил я Меркулова на обед к летчикам. Оставив там его и еще два с половиной десятка сотрудников НКВД, которые и должны были составить особый отдел дивизии, я связался со штабом и договорился о самолете. Через час Меркулов улетел на «стрекозе» из корректировочной эскадрильи и вернулся только поздним вечером, почти к закату, явно не в духе.
— Булыга совсем мышей не ловит, — поняв мой долгий взгляд как вопрос, пробурчал Всеволод Николаевич, входя в мою юрту. — Полюбуйся, что там наши журналисты нафотографировали, — бросил он мне пачку карточек, на верхней из которых наш БА-11, с вывернутой набок простреленной башней, воткнулся своим острым носом в борт японского танка, пробив его чуть ли не навылет и оторвав себе передний мост. — Вот это они хотят в «Правде» печатать, как доказательства героизма наших бойцов! Головой же думать надо! Беременная и родить может до срока, как эти ужасы увидит. А он это все пропустил! Хорошо, что мне решили похвастаться, как вы здесь японцев бьете. Иначе бы проскочило. Сдал дела? — последним вопросом он резко сменил тему.
— Сдал. Что там сдавать-то? Ввел в курс дела, — ответил я беспечно, но начальник опять и ухом не повел, проигнорировав «вольности».
— Пойдем-ка прогуляемся, — предложил Меркулов, — стенки тонкие.
Мы вышли под звезды и предложил прогуляться в сторону летного поля. И место открытое, не подслушают, и внутри постов. Отойдя метров на двести по податливому, прокаленному солнцем песку, прикрытому клочками жухлой травы, комиссар госбезопасности очень тихо сказал:
— Ну, давай. С начала и подробно.
Как ни старался я не упустить деталей, как ни расписывал виды на «засланца», а на все про все ушло всего десять минут.
— Ясно… — в раздумье проговорил Меркулов и сказал, как отрезал. — Японца надо ликвидировать.
— Поздно, — возразил я. — Он лежал в госпитале с другими пленными, мог и разболтать. Не будем же мы уничтожать всех? Да и зачем? Любая свара в Японии между армейцами и моряками нам на руку!
— Мы наступаем. И наступать будем до победы на наших условиях, иначе не стоило и начинать, — ответил комиссар 3-го ранга. — Обменять его до конца войны — нет перспектив. А после того, как все закончится, нам в Японии нужен стабильный кабинет министров с которым можно твердо договориться и, может быть, вести дела.
— Это ваше личное мнение, или мнение Совнаркома, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга? — осведомился я осторожно.
