После возвращения из кавказского плена Константин Николаевич поражался переменам в Москве за последние три года, особенно удивляло его появление множества художественных галерей. Но интерес его к частным галереям быстро истаял, там пропагандировали нечто такое, что он едва ли осмелился бы назвать искусством. В галерее "Риджина", которую ему непременно рекомендовали посетить, прошла нашумевшая выставка "Грязь". Настоящей уличной грязью оказались залиты мраморные полы роскошного зала, а поверх накинуты грязные доски с ближайшей стройки, выполнявшие роль мостков, чтобы посетитель мог убедиться, что и в самых дальних углах выставки настоящая грязь. Вот и весь художественный изыск. Всевозможные выставки с живыми животными: свиньями, ослами, быками, кроликами, с раздеванием догола художников обоего пола -- и прочими бредовыми фантазиями совсем отвратили Тоглара от модных галерей, часто упоминаемых прессой. А вот Третьяковка, которую он любил больше всего и где имелись работы его знаменитого деда, в том числе и портрет Ленина, сделанный им в 1918 году, -- кстати, первый официальный портрет вождя революционной России, -- до сих пор находилась на ремонте.
К концу сентября неожиданно распогодилось, надолго исчезли обложные дожди, небо посветлело, вновь заиграло солнышко, и в городе, одетом в багряный цвет, исчезли зонты, плащи, казалось, горожане вдруг приосанились, помолодели, повеселели. В эти погожие осенние дни Константин Николаевич осуществил свою давнюю мечту -- много и подолгу гулял пешком по Москве, узнавая и не узнавая ее, радуясь и огорчаясь одновременно. Там, в кавказском плену, ему часто снилась Москва -- зо-лотоглавая, белокаменная, и он дал себе слово, если судьба будет милостива к нему и он вернется из неволи, то обязательно, всегда, в любое время года, будет совершать долгие пешие прогулки по столице. В одной из таких прогулок он открыл для себя по-новому Крымский вал, напротив парка Горького, который за последнее время облюбовали живописцы. Настоящий многокилометровый вернисаж, салон под открытым небом!
Пока стояли сухие и солнечные дни, Константин Николаевич приходил сюда чуть ли не ежедневно и досадовал, если заботы по оборудованию квартиры и мастерской не позволяли вырваться, погулять для души.
Тут, на Крымском валу, Константин Николаевич обычно и гулял вдоль выставленных на аллеях картин, сравнивая манеру, технику, цветовую гамму работ. Заметил он и разделение художников по этническому признаку, как и в воровском мире. Молдаване, таджики, армяне, осетины -- все стояли своим национальным табором. Видимо, так было легче противостоять рэкету, мелкой шпане, а может, они и жили колониями, работая в один котел?
Наибольшей по численности и наиболее талантливой показалась Тоглару грузинская колония -- тут просто не было серых, безликих картин, хотя кругом царил откровенный кич, работы, рассчитанные на массовый вкус. Здесь, в грузинских рядах, он и увидел эту картину -- небольшой пейзаж в сиренево-розовом цвете, тщательно выписанный в особой "пастозной" манере. Чем-то близким, родным повеяло от этой работы, так, что у Тоглара от волнения вспотели ладони. Пейзаж, почти один к одному, и даже размером, повторял единственную картину его деда, которая была у него и когда-то случайно открыла ему тайну его фамилии.
К удивлению художника, Тоглар заплатил за работу впятеро больше запрошенной суммы и забрал картину. От волнения, охватившего его, он решил присесть и отыскал скамейку возле Дома художника. Он долго сидел, разглядывая пейзаж и вспоминая давний весенний день в Казани... 5
Тогда еще была жива его мать и в одном из писем просила его, чтобы он при возможности посетил Казань, нашел дом своей бабушки, Елизаветы Матвеевны Соколовой. Там, после ее смерти, оставались для Николая Николаевича, отца, какие-то важные бумаги и письма. И вообще, она просила его пройтись по старинным улицам Казани, на которых вырос его отец, откуда восемнадцатилетним парнишкой ушел на войну. Оказывается, отец все годы жизни в Мартуке мечтал хотя бы раз посетить Казань, подышать воздухом России... Не удалось -- раны, нищета доконали его в сорок лет.
Была середина семидесятых годов, золотая пора взлета страны, единственный продолжительный период, когда советский народ жил в относительном достатке и надеялся на лучшее будущее. Неплохо обстояли дела и у самого Тоглара, и, поддавшись настроению письма, он в тот же день купил билет и выехал в мягком вагоне в Казань. Необременительная дорога -- вечером садишься на скорый поезд и утром ты уже в Татарии.
По указанному адресу, в старинной части города, в центре, на улице Чехова, он нашел двухэтажный особняк удивительной архитектуры, отстроенный в самом начале века. "1901 год" значилось на фронтоне здания. Даже обветшавший, он производил впечатление кружевными коваными балконами второго этажа, такими же металлическими воротами в высокой каменной арке закрытого двора, резными наличниками. Покоем, уютом, основательностью веяло от этого дома даже издали.
