Б а т а р ц е в. Потому что он еще не готов, Лев Алексеевич. Я от партийного комитета ничего не скрывал и скрывать не намерен. Хотя ты меня в этом сильно подозреваешь! (Потапову.) Я не хочу сказать, что здесь (показал на тетради) — неправда. Если брать отдельно тот год, который здесь (опять похлопал по тетрадям) отражен, то все точно. Все правда. Но эта правда в немалой степени порождена той правдой, которую в своем анализе показывает Исса Сулейманович. Вы все учли, за исключением того момента, что стройка была начата технологически неверно… А теперь представьте, что и ваши тетрадочки и расчет Иссы Сулеймановича — он на днях будет готов — вместе и одновременно поступят в главк! Товарищи, спросят нас, в чем дело? Вот у вас какие резервы (он потряс тетрадочками Потапова), вот где собака зарыта! В вашем неумении организовывать труд людей! А не в том, что вы не так начали! И ходатайство наше об изменении пускового комплекса будет отклонено! Пускайте, скажут! Полностью, как надо, пускайте, и никаких гвоздей!.. Стройка будет поставлена в тяжелейшее положение. (Соломахину.) Полного пуска все равно не будет, Лев Алексеевич. А будет кошмар штурмовщины, причем бесполезной… (Потапову.) Я вас прошу, очень вас прошу, товарищ Потапов, и как человек, проживший на свете пятьдесят два года, и как управляющий трестом, заберите свои тетради. Снимите с повестки дня свое предложение! Поверьте мне — это будет во всех отношениях и правильно и справедливо. Поверьте, что я вас прошу об этом не потому, что боюсь наказания за срыв пуска. Во всяком случае, не только поэтому.
Наступило молчание. Соломахин было встрепенулся, хотел что-то сказать, но не стал. Очевидно, он решил сначала послушать, что ответит управляющему Потапов. Все сейчас смотрят на Потапова. Потапов, опустив голову, молчит. Тогда поднялся Комков. Он взял со стола обе тетрадки и подошел с ними к Потапову.
К о м к о в (протягивая тетради). От парткома бригаде Потапова на память. Надеюсь, на до-о-олгую!
Потапов взял тетради. Он прошел несколько шагов и остановился перед Батарцевым.
П о т а п о в (негромко, Батарцеву). Зачем же вы начали, Павел Емельянович?
Б а т а р ц е в. Что — зачем я начал?
П о т а п о в. Стройку зачем вы начали?
Б а т а р ц е в (усмехнувшись). Вы, наверное, думаете, если я управляющий, я уже все могу? У меня был приказ. Был план!
П о т а п о в. И вы не сопротивлялись?
Б а т а р ц е в. Чему я должен был сопротивляться?
П о т а п о в. Ну, чтоб не начинать в таких условиях. Вы же знали наперед, чем дело кончится.
Б а т а р ц е в. Сопротивлялся, товарищ Потапов, как же вы думаете! Конечно, сопротивлялся!
П о т а п о в. А как вы это делали, Павел Емельянович?
Б а т а р ц е в. В главке разговаривал, с руководством главка: втолковывал, доказывал! Матом даже ругался!
П о т а п о в. А они?
Б а т а р ц е в. А они меня по спине хлопали: ничего-ничего, все будет нормально…
П о т а п о в. А вы?
Б а т а р ц е в (уже раздражаясь). Что — я?!
П о т а п о в. Но вы же могли поставить вопрос ребром. В крайнем случае — написать заявление: или отодвиньте начало строительства, пока не будет все, что положено, или сымайте с должности.
К о м к о в. А ты, оказывается, Потапов, наивный парень! Ну и сняли бы Павла Емельяновича. Пришел бы другой и начал!
П о т а п о в. Не скажи! Когда вопрос ребром ставится, люди начинают думать. Прояснение в мозгах происходит, когда вопрос ребром ставится.
Л ю б а е в. Ну, это же несерьезно, Василий Трифонович! Заявление, ребром… Вы опять рассуждаете с горки бригадира.
П о т а п о в. А вы гляньте, что получается, Роман Кириллович! Павел Емельянович — со своей горки — говорил тут, что у меня простои потому, что в стране с планированием плохо. А я вот вижу — со своей горки, — что именно Павел Емельянович тем, что начал стройку, когда ее начинать нельзя было, это самое планирование и запутал. (Батарцеву.) Тут крупная промашка с вашей стороны, Павел Емельянович… (Кладет тетради на стол.)
Б а т а р ц е в (Потапову, мягко). Вот здесь сидит начальник ваш — Виктор Николаевич. Вы уже поняли, что относится он ко мне далеко не дружелюбно. Но даже он вам скажет, как я не хотел тогда начинать стройку. В чем угодно я грешен, но только не в этом.
Ч е р н и к о в. Лев Алексеевич, разрешите?
Соломахин кивает.
