Но возмущённо заревели люди:
— Чёрта лысого!
— Вон!..
Тогда руководитель ласково и мирно заговорил:
— Ребята! Что это такое? Бунт? Бунт тогда, когда враг угрожает любимой родине? Не годится! Бросьте. Мирно давайте...
Осёкся. Прямо в лицо бросил ему Митька:
— Мирно? Мирно, гад, говоришь? А этих зачем привёл, если «мирно»? — указал на жандармов.
— В шурф его!
— Хватит с ним болтать!
— Сюда его! — схватили руководителя.
— Это что?! Это что, мерзавцы? — крикнул офицер, — прекратить!! По местам...
Не договорил, упал с разбитым угольной глыбой черепом.
Выстрелы... Синие мундиры смешались с толпой. И через несколько минут обезоруженные, окровавленные жандармы уже валялись на земле.
— С «Наклонной» демонстрация идет!
— Поднимай флаг!
Высоко заколыхалось красное знамя.
— На улицу!
— Да здравствует революция!
От дружного «ура» задрожали окна. Толпа бросилась по ступенькам. Снизу защёлкали выстрелы стражников. Упал шахтёр, который нёс знамя. Но знамя подхватил Алексей. Падали и катились по ступенькам рабочие.
Но выстрелы не смогли остановить шахтёров.
Через малое время всадники уже убегали в закоулки. Шахтёры с песнями двинулись навстречу демонстрантам с «Наклонной».
А по улице, тяжело отбивая шаги, тихо и угрожающе шли солдаты.
Тускло сверкали штыки...
Вышли из переулка на мощёную большую улицу навстречу демонстрантам рудника № 3 (вторая часть двигалась к демонстрантам с «Наклонной»).
— Стой!
Остановились — грудь к груди — шахтёры и солдаты.
— Ряды — сдвойся!
Молодой офицер в погонах поручика ледяными, холодными глазами уставился в шахтёров. Выдержал паузу и поднял руку. Выкрикнул, отбивая каждое слово.
— Сию же минуту прекратить неурядицу, выдать зачинщиков и — марш по местам.
— Вперёд, товарищи!
— Смелее!
— Не пойдём!
— Своего требуем.
- Вперед!
— Р-расходитесь! Стрелять будем!
Старый, изможденный шахтёр кричал солдатам:
— Братцы! Товарищи! Неужели же в нас будете стрелять? Посмотрите же на нас, — разве разбойники, висельники мы? Мы лишь жизнь свою улучшить хотим... Солдаты, братцы!
— Расходитесь!
— Вперёд!
— Да здравствует революция!
— По бунтовщикам пальба! Шеренгой... рота...
Пауза... Страшная, долгая пауза... Кто-то воскликнул:
— Братцы! Неужели вы будете стрелять?
Залп. Дым. Крики. Несколько шахтёров в агонии корчатся на земле. Старый шахтёр затыкал ладонью рану, из которой чёрным фонтаном (чёрным, как и жизнь шахтёрская, как и уголь) бьёт кровь, и хрипло стонет:
— Солда... ты... что вы делаете?
Упал. Разъярённо и решительно, с грозными выкриками толпа движется на солдат.
— Пли!
Новый залп. Трупы. Кровь. Стон. Ещё и ещё залпы...
И тогда толпа с неистовым ужасом, с болью, отчаянием и яростью бросается в закоулки, во дворы — везде, где есть выход. Из закоулков вылетают всадники. Свистят, впиваясь в тело, нагайки, сабли... Падают, корчатся, царапают в предсмертных муках землю шахтёры.
— Вынь патроны!
Снова защёлкали затворы. Задеревеневшие, бледные солдаты с тоскливыми, полными ужаса глазами смотрели в землю. Сзади тихо всхлипывал:
— О-споди боже мой... Д-да что же это такое?
— Служба, — вздохнул бородатый с ефрейторской нашивкой на погонах...
Каждый из солдат чувствовал, что отныне эти трупы, эта кровь навеки чёрной завесой окутают их жизнь.
Каждый из солдат чувствовал, что отныне он — палач. И где бы ни был он, чтобы ни делал, но эти трупы, эта смерть до смерти не дадут покоя.
— Молодцы, ребята.
Ответа не было.
Офицер нахмурился, нервно топнул ногой, но промолчал и, резко повернувшись, пошёл подсчитывать количество жертв для рапорта.
Долг свой он выполнил блестяще и, безусловно, погоны поручика скоро заменит на капитанские.
Вот он наклонился над красивой Катрей — откатницей. Мёртвая. Записал.
Митька, залитый кровью, с продырявленной грудью, на мгновение открыл глаза. Простонал от боли, но, увидев поручика, напрягся. Оглянулся, рядом на земле валялся брошенный кем-то браунинг. Перевернулся и сжал браунинг в руке. Потом собрал оставшиеся силы и, скрипнув зубами от боли, поднялся на локти. Навёл дуло на офицера. Нажал на курок.
Выстрел... Неудачный выстрел... Пуля свистнула мимо уха офицера.
Поручик вздрогнул. Митька обессиленно упал, и глаза у него снова зажмурились. Конвульсивно хватал грудью воздух.
— А-а, сволочь! — ударил его в бок офицер.
— Г-гадина. Жив ещё.
— Не моги бить его... — сурово сказал кто-то из солдат, — умирает он.
— Что?! — лицо офицера налилось кровью.
— Мо-олчать! — обвёл глазами солдат и резко крикнул:
— Иванов! Иди сюда!
Из ряда вышел маленький жалкий солдат. Взял под козырёк.
— Что прикажете, ваше благородие?..
Холодно и жёстоко офицер отчеканил:
— Добей эту тварь! — указал на Митьку.
Солдат застыл. Глаза его расширились от ужаса и отчаяния. Солдаты глухо заволновались.
— Н-ну, слышишь... Добивай!
Тогда маленький солдат упал на колени и зарыдал:
— Не могу... Не могу, ваше... силы нет... умирает он... не... не...
— Что-о?!.. Не подчиняться? Под суд...
Замахнулся и ударил солдата. От удара с солдатской головы упала просто в кровавую лужу шапка.
Солдат поднял её, но сейчас же с ужасом отбросил. Зубы его цокали.