— Братцы... шапка... шапка в крови... наша же кровь это... наша. Братцы... Убийцами стали.
Офицер презрительно плюнул в лицо солдату.
— Сопляк, а не солдат! Вот как нужно расправляться с этой... — и навёл дуло на Митькин лоб.
Хрипел и вздрагивал Митька.
Из строя выступил великан с налитыми кровью глазами.
— Не моги делать! Дай хоть умереть человеку!
Но офицер натянул курок, — и Митька вздрогнул и вытянулся.
И тогда великан-солдат с каменным лицом и безумными глазами тихой походкой подошёл к офицеру.
— Мёртвых те мало? Мало? Мало людей мы здесь перебили? Не напился кровушки? Иудами сделал нас... Да нешто забудется это? И ещё умирающего добивать? А, с-сука. Будя!
Судорожно сжал ружьё. Прощупал взглядом офицера, и от этого полного нечеловеческой ненависти взгляда офицеру сделалось жутко. Во рту почувствовался могильный холод, и по спине забегали тысячи тоненьких иголочек. Будто загипнотизированный, не сводил глаз с солдата и бормотал:
— Петров... Петров... да ты... ты...
И тогда солдат, жестоко усмехаясь, отступил шаг назад...
Хрустнуло что-то в груди офицера, из горла вырвался дикий крик, и руки хватались за штык, который медленно всё глубже и глубже прокалывал грудь...
— За всё... за всё... — тихо сказал солдат и, вытащив окровавленный штык, далеко отбросил ружье.
Солнце садилось.
Немая и величественная молчала шахта № 3. Скупо поцеловали солнечные лучи трупы, залитые чёрной, как шахтёрская жизнь, как уголь, кровью.
— За всё!
Немые и застывшие стояли солдаты и глаза у них были остекленевшие от ужаса.