После одиннадцати снова пришел Сережа, неся шахматную доску. Юрий чувствовал себя не хуже, чем вчера, микстуру, которую приносили в обед и в ужин, выливал в раковину, но предусмотрительно сказался нездоровым и даже извинился за то, что будет играть, лежа в постели.
Он решил поставить эксперимент, чтобы проверить собственные догадки, которые казались ему самому вполне логичными, но столь же невероятными. «Я заставлю его сделать ошибку точно на двадцать пятом ходу. Не раньше и не позже, именно на двадцать пятом. Если мне это удастся, значит, моя догадка верна», — сказал сам себе Оборин.
Сегодня он играл белыми и строил партию таким образом, чтобы к двадцать пятому ходу позиции черных оказались заметно сильнее. Поддавки устроил, иными словами. И с легкостью дал себя втянуть в затеянный Сережей разговор о странностях любви и непредсказуемости женщин, стараясь при этом не забывать считать ходы, поскольку играли они по-любительски, без часов и без записи.
— Расскажи мне о своей невесте, — попросил Оборин.
— Неужели вам интересно? — удивился Сережа.
— А почему нет? Ты же все время расспрашиваешь меня о моих женщинах, значит, тебе интересно. Вот и мне тоже.
— Ну что вы, Юрий Анатольевич, сравниваете, — рассмеялся юноша. — Я вас расспрашиваю, как подмастерье расспрашивает мэтра. Впитываю ваш опыт, учусь у вас. А вам что толку от моей Аленки?
— Толку никакого, тут ты прав, — согласился Юрий, отметив про себя, что Сережа сделал семнадцатый ход. — А тебе может оказаться полезным. Помнишь старый анекдот о том, как муж пришел в милицию подавать заявление об исчезновении жены? Милиционер его просит перечислить приметы, и муж говорит, мол, маленького роста, ноги кривые, волосы реденькие, глаза косят, зубы железные наполовину, голос визгливый. Перечислял, перечислял, а потом махнул рукой и говорит: «Да ну ее, гражданин начальник, не ищите вы эту дуру, черт с ней».
Сережа хохотал так заразительно, что Оборин на какое-то время даже усомнился, а прав ли он, подозревая мальчишку в участии в заговоре. Только люди с чистой совестью умеют хохотать так весело и самозабвенно. Впрочем, эксперимент на то и задуман, чтобы это проверить.
До двадцать второго хода Оборин терпеливо слушал, какая чудесная Аленка, какая добрая, умная и красивая. У него оставалось три хода для того, чтобы реализовать свою задумку. На двадцать третьем ходу он «неосторожно» открыл своего ферзя, и Сережа, конечно же, немедленно кинулся атаковать. Двадцать четвертым ходом Оборин пожертвовал коня, после чего преимущество черных на доске стало очевидным даже младенцу. И наконец на двадцать пятом ходу он «открыл» своего короля, создав по меньшей мере две возможности для Сережи объявить шах. Это был решающий момент, к которому Оборин тщательно подготовился: шах белому королю можно было объявить, сделав ход либо слоном, либо ферзем. Оба решения были ошибочными, а оба таких соблазнительных хода вели к катастрофическим последствиям для черных, ибо две эти фигуры были краеугольными камнями обороны, выстроенной для защиты черного короля, и перемещение их по доске далеко вперед создавало такую брешь в обороне черных, сквозь которую мог пролезть даже живой слон, а не то что шахматный. В принципе такой исход можно было легко предвидеть, если просчитать ситуацию хотя бы на три-четыре хода, что было бы под силу даже не очень умелому новичку. И вот, сделав свой двадцать пятый ход, Юрий Оборин зевнул и заявил:
— Слушай, у тебя внутри не слиплось от такого количества сиропа? Уж больно сладко, даже подозрительно.
— Но она такая, Юрий Анатольевич, я ничего не выдумываю. Она действительно замечательная девушка.
— Ладно, жених, давай будем заканчивать разгром немцев под Полтавой. Я, видно, и впрямь сегодня не в форме, на доске черт-те что устроил. Ставь мне мат в три хода, и буду отдыхать. Что-то мне последнее время нездоровится, старею, наверное.
— Да что вы, Юрий Анатольевич, в ваши-то годы! — искренне возмутился Сережа. — О какой старости вы говорите? Побойтесь Бога.
— А что ты думаешь, — уныло вздохнул Оборин. — Вот ко мне недавно моя бывшая подружка забегала в гости, Тамара, ну помнишь, я как-то тебе про нее рассказывал. Так у нее за четыре месяца два сердечных приступа было, даже «скорую» вызывали. Она тоже все удивлялась, мол, молодая совсем, тридцать лет только-только исполнилось, а врач, который со «скорой» приезжал, сказал ей, что здоровье люди набирают только до семнадцати лет, а уж начиная с восемнадцати в основном теряют. Правда, у Томки жизнь беспокойная, нервная, вечно она в какие-то передряги попадает…
Сережа сделал свой двадцать пятый ход, конечно же, объявив Оборину шах ферзем, после чего получил мат в четыре хода.
Спал Оборин крепко, но не благодаря душевному спокойствию, а скорее от слабости, и проспал до самого завтрака, который принес все тот же Сережа. По его лицу похоже было, что он до сих пор и не оправился от удивления, как это ему удалось сдать такую партию, да еще так молниеносно.
