Леонид был звездой, авторитетом. Ему завидовали, его любили, некоторые тайком ненавидели. Но он был человеком, существом земным и слабым. Анатоль как будто прилетел из другой галактики – это было очевидно. Мягкий, застенчивый, робкий, как котенок, он никогда не поднимал глаз, жался, заискивающе улыбался, как будто стыдился своего неуклюжего, нескладного тела, своего невыразительного, словно скомканного, лица. Но именно эта внешняя блеклость предоставляла бесконечные возможности преображения. Он не был актером одного амплуа и мог перевоплотиться в кого угодно: в древнюю старуху, жадного торговца, царского жандарма…
Вместе с тем Анатоль был невероятно жестким и требовательным к себе, беспощадно доводя себя до изнеможения репетициями. Он сам учился танцевать, истязая непослушное тело бесконечными упражнениями, пока оно не стало быстрым, подвижным, как будто неуклюжие конечности его были прикручены шарнирами и с легкостью выворачивались наружу и внутрь без всякого усилия. Он был артистом настолько увлеченным, фанатичным, что остальная жизнь как будто бы не существовала для него. Леонид знал, видел рабскую преданность Анатоля актерской профессии и втайне упрекал себя за то, что слишком часто отвлекается от главного дела на посторонние соблазны. И все же Леонид ни за что не променял бы свою жизнь, полную эмоций и потрясений, на тяжелые трудовые будни Анатоля.
Однажды в студенческой тусовке они поспорили: кто лучше всех сыграет испуг. Каждый придумывал свои варианты: встреча с чудовищем, сцена казни, появление разъяренного мужа в момент страстных объятий… Анатоль сидел рядом, в задумчивости, вяло реагируя на происходящее. Наконец пришла его очередь.
Он стремительно поднялся, согнулся в три погибели, сжал ноги, изобразил страдающую мину. Подскакивая и повизгивая, он судорожно искал сортир, то и дело натыкаясь на самые неподходящие вещи, а когда наконец отыскал нужную дверь, она оказалась заперта. На лице несчастного Анатоля отобразилась такая неподдельная мука, смешанная с ужасом, что зрители повалились со смеху. Под дружный хохот он еще пару раз подергал воображаемую дверь, после чего махнул рукой и с победным стоном сделал вид, что облегчился. Как ни в чем не бывало он вернулся на свое место и снова погрузился в свою привычную полудрему.
– Я бы так не смог, – пробурчал Леонид.
– А ты не играй, ты живи, – посоветовал Анатоль, не открывая глаз.
И впервые Леонида больно кольнуло осознание того, что та детская непосредственность, та легкость, с которой он играл, словно жил, уходят. Что он превращается в трудягу, ремесленника – хорошего, добротного профессионала… Но что-то неуловимое, что-то почти неосязаемое покинуло его, и Леониду впервые стало страшно от мысли, что, может быть, это навсегда. Разве он был хорошим артистом? Способным – не более того. Плюс смазливая внешность, харизма, мелодичный голос и покойный папа – этого было достаточно, чтобы превратиться в звезду местного значения.
Анатоль был человеком со странностями. Он пытался скрывать их, робко и неумело, хотя это у него совершенно не получалось. Главная черта, отличающая его от других, заключалась в том, что Анатоль был гомосексуалистом. Правда, слов таких никто не знал, поэтому его просто называли пидарасом. Не в глаза, конечно, – за спиной. Но он обладал незлобивым характером и удивительной способностью не копить обиды. Это не раз потом спасало его.
В тот вечер они возвращались после репетиции. Что-то бурно обсуждали, спорили, ругались – впрочем, как обычно. Их общение с Анатолем всегда было эмоциональным, многословным. Они никогда не могли сойтись во мнениях и вместе с тем не могли наговориться. Одна тема цеплялась за другую, мысли скакали, переплетались, путались и мешались…
