Первым делом Леночка решительно отстранила невестку от всех домашних дел, даже не приведя вразумительных аргументов. Она ревностно относилась к кухне, шкафам, антресолям и ящикам с припасами в кладовой. Все это было ее хозяйство, ее царство! Хотя она мечтала о семейном счастье сына, но смириться с наличием в доме Натальи никак не могла. Как ни старалась она полюбить невестку и увидеть в ней то, что привлекло Леонида, это у нее не получалось. Ее раздражали каштановые вьющиеся волосы, мягкие и тонкие, которые она находила повсюду, раздражал запах – здоровый запах молодой женщины… От Леночки пахло тальком, которым она щедро удобряла подмышки и причинные места; от Мусечки – хозяйственным мылом и (совсем чуть-чуть!) – мочой, ведь она страдала легким недержанием. А от Натальи пахло ромашкой, дубом, травой и еще чем-то, неуловимо женским. Каждый вечер стирала она свое белье (Ленечкино по-прежнему стирала мама), а потом вывешивала кофточки, лифчики и нескромно пахнущие трусики. Этого дерзкого женского запаха избежать было невозможно. Он назойливо преследовал бедную Леночку, напоминая, что ее одинокий запах был никому не нужен. Это было жестоко.
– Присосалась, как клещ, и радуется, – плакала она, жалуясь матери. Та в ответ лишь пожимала плечами и шамкала беззубым ртом что-то невразумительное. Такие мелочи, как нелюбимая невестка, ее больше не интересовали. Она неуверенным шагом уходила в другое, только ей известное измерение.
Свекровь раздражало буквально все, даже Натальины навязчивые педантичность и любовь к порядку и правилам. Леночка ни за что в жизни не смогла бы так аккуратно гладить Ленечкины сорочки и складывать в шкафчик трусы, а у Натальи все было идеально чисто и выглажено, как в магазине. Раздражали ее опрятность, скромность, услужливость, вечно потупленный взгляд, извиняющаяся улыбка, склоненная, как перед ударом, спина… Словно у собаки, привыкшей к побоям. Леночка испытывала к невестке чувство отвращения, смешанное с брезгливостью, но более всего – непонимание. Ну как, как ее блестящий, успешный, знаменитый Ленечка мог увлечься вот этим? Нет, не такого счастья желала она ему! Свою мстительную ревность она пыталась оправдать бесчисленными недостатками невестки: слишком молода, наверняка женила его на себе насильно; слишком неотесанная и необразованная, деревенщина; слишком молчалива, неизвестно, что там у нее на уме; слишком расчетливая, наверняка планирует выгнать мать с престарелой бабушкой на улицу, а сама расположиться в огромной однокомнатной квартире! Столько темных пятен было на этой страшной женщине-оборотне, что Леночка даже иногда терялась и путалась в перечислениях всех ее мелких недостатков и даже откровенных грехов.
Правда, иногда она не могла удержаться и бесцеремонно заходила, чтобы протереть пыль, вымыть пол, почистить ковер на стене… Да просто потому, что было любопытно! К ее огромному разочарованию, все и всегда было сделано до нее и намного лучше, чем это могла бы сделать она сама. Единственное окно вымыто, и солнце, хоть и с трудом, пробивается сквозь тяжелые шторы, полы натерты воском и скользят со скрипом, носильные вещи аккуратно сложены… Почему-то эти ровные стопочки вызывали у Леночки раздражение и даже протест.
По ночам, лежа в своей келье, она слышала (или, может, чудилось?), как за стенкой постанывает новая широкая кровать, как поскрипывают половицы, как потрескивают пружины. До нее доносились звуки чужой жизни, чужой страсти, и от этого сердце сжималось от жалости к себе, и на высохших глазах ее появлялись слезы.
Наталья не была избалована. Родилась она в грязном бараке с одним сортиром на десять семей. Соседи были в основном из рабочих, но попадались и люди с образованием. По большей части это были евреи, и их привычно, почти по-доброму, называли интеллигентами вшивыми. Но те в долгу не оставались и обзывали соседей рванью и швалью. Одна соседка с поэтическим именем Исидора Михайловна работала бухгалтером на заводе, а другая, Софья Моисеевна – лаборантом в поликлинике. Они вели между собой непрерывную войну.
– Подумаешь, бухгалтер! – возмущалась Софья Моисеевна на коммунальной кухне, уперев руки в широкие бока. – Тоже мне, профессия – бумажки перебирать!
– Да уж, – отвечала Исидора Михайловна, ворочая своими кастрюлями и гремя половниками, – ваша-то профессия намного лучше – в чужом говне ковыряться!
Такие перепалки всегда заканчивались смертельной обидой, иногда доходило даже до самоуправства, когда одна из враждующих сторон нарочно оставляла включенной чужую лампочку в уборной, мол «нате-ка вам, утритесь!», а другая в отместку прятала сиденье от унитаза.
Соседи над ними смеялись, но по большей части были заняты своими заботами.
Отец Натальи много пил, часто доводил себя до белой горячки.
