Однажды она проснулась ночью, почувствовав рядом с собой кислое пьяное дыхание. Открыла глаза, но крикнуть не успела: крепкая потная рука зажала ей рот. Вторая рука уже хозяйничала под одеялом, забиралась под ночную рубашку, щупала ее худое плоское тельце. Ужас сковал ее, она перестала извиваться и пытаться вырваться, она позволила этим страшным рукам делать все что им вздумается.
Так продолжалось долго, множество ночей подряд. Приближение ночи вызывало панику, внушало ужас, но выбора не было. Она знала, что рассказать о происходящем немыслимо, невозможно стыдно. И она молчала. Единственным спасением было погружение в полудрему. Она привыкла спать наполовину – отключая сознание, контролируя эмоции. Так, чтобы тело и душа не испытывали мучительного унижения и боли.
Освобождение пришло только со смертью отца, и тогда она впервые за долгое время сумела заснуть спокойно.
У нее было два платья: одно школьное, другое повседневное. К школьному полагалось два фартука: черный, простой, и белый, праздничный. К повседневному не полагалось ничего, оно было серое в ужасную желтую клетку. Его приходилось носить каждый день после школы. Запачкать или, не дай бог, порвать школьную форму было немыслимо. Мать бы за это точно прибила. А если и нет, то ей пришлось бы пропустить школу, и тогда бы все поняли, что ей нечего надеть, а это был настоящий позор. И непонятно, что в такой ситуации предпочтительнее: если мать прибьет, то быстро, а умирать от стыда придется долго и мучительно. Наталья пообещала себе, что, когда у нее появятся деньги, она купит платье. Много красивых платьев.
Впрочем, это обещание она так и не сдержала.
Мать, наверное, любила ее – скорее любила, чем нет. Но, замотанная двумя работами, замученная алкоголиком-мужем, забитая жизнью, она не умела с этой любовью обращаться. Что с ней делать, куда приложить, как преподнести – не знала.
Однажды, кажется, это было уже после смерти отца, Наталья вернулась домой из школы вечером. Стояла необычайно суровая зима. Метель заходилась в унылом свисте, снег летел в глаза и слепил, терзающий ветер валил с ног. Она страшно продрогла в своей куцей шубке, которая давно облезла и местами зияла протертыми лысыми дырами. Шубы она тоже стеснялась, как и платья, но другой не было. Наконец, увязая в снегу, она доплелась до барака. Внутри было холодно, почти так же, как снаружи. Мать еще не вернулась с работы, сестра тоже ушла. Ветер завывал, сквозь щели в окнах и входной двери залетал снег, а вместе с ним лютый холод. Разжигать печь ей было запрещено, а мать все не шла. Голова кружилась, было невыносимо холодно, потом вдруг становилось жарко, Наталья чувствовала, как теряет сознание. Электричества в доме не было, а уборная находилась во дворе. Наталья терпела. В темноте, в мерзлоте, в холодном ужасе она терпела до самого вечера. Она закуталась в одеяло, свернулась клубком, лежала в постели и терпела. В принципе, она привыкла терпеть, ей это было совсем даже не в тягость. При случае можно было воспользоваться горшком, что стоял под кроватью. Но в том-то и дело, что она так закоченела, так проголодалась и устала, что доползти до проклятого горшка всего лишь пару метров ей было невмоготу. Сил не осталось даже пошевелиться. И страшные мысли роились у нее в голове: а вдруг мать исчезла? И сестра тоже пропала? А вдруг они замерзли в этой жуткой метели и она останется одна навсегда? А что будет, если она замерзнет?
Она не знала, сколько времени пролежала так, свернувшись на единственной в доме кровати, но когда наконец мать пришла, то обнаружила ее, горячую, с багровым румянцем на щеках и слипшимися от пота волосами.
Наталья спала неровным прерывистым сном. Пол в захламленной, грязной комнате был запорошен снегом. Мать быстро растопила печь, зажгла газовый рожок, и вместе с паром от таящего на полу снега по комнате разнесся острый запах мочи. Мать бросилась к Наталье, рывком стянула с нее одеяло. Куцая шубейка вместе с валенками и вся кровать, включая матрас на пружинах, были обоссаны насквозь. Наталья с трудом раскрыла глаза, попыталась разлепить ссохшиеся губы, но не успела, потому что мать брезгливо схватила ее за ворот, рывком, как вшивого котенка, сбросила на пол, и только тут Наталья поняла, что натворила. То, что она сделала, не имело никакого оправдания! Теперь им негде будет спать, не говоря уже о том, что ей нечего будет надеть. В глазах матери она не видела жалости или хотя бы понимания – только ярость, обиду и ненависть. Мать готова была растерзать ее, и Наталья ничуть не удивилась бы. Правильно, она заслужила. За такое-то и убить мало.
Как и следовало ожидать, мать схватила ремень.
– Ах ты, поганка! – заорала она, стегая ее по спине, по лицу, по голове, по рукам. – Ах ты, сучка маленькая! Паршивка! Тварюга! Ты смотри на нее! А, что наделала, засранка!
Она била ее куда придется, пока Наталья, подпрыгивая, пыталась увернуться от нее в крохотной комнатке.
– Мамочка, не бей! – пищала она. – Мамочка, прости! Мамочка, мне больно!
