Она боялась узнать что-то, что могло напомнить о прежних романах Леонида. Заглядывала в углы и боялась найти в них призраки прошедшей любви. Боялась – и заглядывала, ненавидела себя и, как ищейка, рыскала, рыскала, пытаясь обнаружить измену и побольнее уколоть себя. И каждый раз находила новые сувениры из прошлой жизни. Ревность доводила до безумия, но в то же время ее обуревал сумасшедший страх, когда она представляла себе, как найдет что-то еще, что-то очень важное. Она ждала этих призраков из прошлого и боялась их одновременно. Боялась и искала.
И однажды нашла.
Кроме аккуратных альбомов, куда педантичная Леночка вклеивала фотографии сына, вырезки из газет, театральные афиши и даже билеты на спектакли с его участием, Наталья нашла конверт, где были свалены вперемешку фотокарточки разных лет. На них Леонид был запечатлен вместе с женщинами. Наталья, конечно, знала о его многочисленных романах, о его репутации разрушителя дамских судеб. Но сердце больно сжалось, глядя на его довольное, добродушное лицо, на его липкую, похотливую улыбку. Женщины рядом с ним были красивыми, знаменитыми, модно одетыми. Наталья не могла не понимать, что она со своими кудряшками, как у блохастой собачки, выглядела так, как ей и полагается – самозванкой, занявшей не свое место. На одной из фотографий она увидела женщину – привлекательную, с черными глазами, в этой самой комнате, в непристойной позе. Она улыбалась в камеру, призывая фотографа, которым, несомненно, был сам Леонид, своим крепким, ладным телом; сквозь полуоткрытые губы виднелись белые острые зубки… Незнакомка явно чувствовала себя свободно и привычно в этой комнате, в этом доме, где Наталья теперь хозяйка. Она явно бывала здесь, и не раз…
На других снимках Наталья снова увидела ее, и еще, и еще.
Отложив эти ужасные фотографии, она села на стул и просидела так до самого вечера. Даже недовольные попытки Леночки позвать ее к ужину не увенчались успехом.
– Я не голодна, – отвечала Наталья на все приглашения.
Когда наконец Леонид вернулся домой, она услышала, как мать сердито ворчит:
– Иди, твоя там, в комнате. Дуется что-то.
Леонид зашел. В свете заходящего солнца он был так красив и статен, что у Натальи перехватило дыхание. И снова, в который уже раз, не могла она поверить, что вот этот человек, этот красавец и сердцеед – ее муж.
– Ну, что случилось? – спросил он ласково, присаживаясь рядом и беря ее за руку. Он так хорошо знал женщин, что разучился злиться на них.
Не отвечая, она всхлипнула и протянула ему злосчастные фотографии. Он бросил на них быстрый взгляд, и Наталья не могла не заметить, как лицо его напряглось, рука чуть дрогнула.
– И что? – спросил он, забирая фотографии из ее рук. – Тебя это не касается.
– Леня, кто это? – Наталья уже рыдала. – Кто она?
– Это моя прошлая жизнь. К тебе это не имеет никакого отношения.
– У нас нет ни одной совместной фотографии, кроме свадебных. – Она плакала. – Ты никогда, ни разу меня не снимал. А с ней… Сколько их тут? Десяток?
– Хватит, – вдруг сказал он резко, повернувшись к ней спиной. – Я сказал, что тебя это не касается. Кажется, я ясно выразился?
Наталья зашлась в рыданиях. Никогда, никогда в жизни не смотрел он на нее таким влюбленным взглядом, как на эту! Даже через гладкую поверхность черно-белой фотографии она чувствовала, как он жаждет эту женщину, как их тянет друг к другу.
– Зачем ты тогда на мне женился? – закричала она.
Впервые она позволила себя повысить на него голос, но это вышло непроизвольно, настолько внезапно, что она не могла себя сдержать.
Он обернулся. Солнце почти зашло, их маленькая комната погрузилась во тьму. Он сделал к ней шаг, вновь взял за руки.
– Ну что ты, котенок? – Она не видела, но почувствовала, как он улыбнулся. – Ну что ты, кисочка моя? Ягодка моя. Девочка моя. Ну что ты такое говоришь? Я же люблю тебя, ты моя жена. – И он поцеловал ее в залитое слезами лицо.
– Правда?
– Конечно, глупенькая. Конечно.
И он снова целовал ее губы, ее курносый нос, ее глупые кудряшки.
– А ее не любишь? – спросила она, кивая в сторону фотографий.
– Ну что ты опять заладила? – Он ответил слегка раздраженно. – Любишь – не любишь. Ты же моя жена, ты моя родная. Ну, не плачь. – Снова нежность, звук его голоса понижается на полтона. И он целовал ее мокрые щеки, слизывал ее горькие слезы.
– Честно?
– Ну, конечно, глупенькая моя! Ну, иди ко мне.
И она поверила, конечно, – как верила потом множество раз, когда точно знала, что он врет. Она верила ему, когда она приходил домой пьяный или не приходил вовсе, когда уезжал, обещая вернуться назавтра, а возвращался через неделю, и в его влажных, масленых глазах она ясно видела то, что боялась произнести вслух. Она плакала и страдала, но лучшим утешением для нее были распухшие грязные купюры, которые он отдавал ей равнодушно – деньги ему не были нужны. Может быть, потому что они к нему липли, как и женщины.
Однажды она не выдержала и рассказала о своих подозрениях свекрови. Та выслушала ее жалобы молча, равнодушно.
