Слабые. Люди были такие слабые от своего рождения, в отличие от зверей. И всё же упорно несли в себе уверенность в собственной значимости. Венец эволюции…Как же ему смешно было слышать эти высказывания. Ему нравилось ставить на колени таких простачков, отнимая у них самое ценное. Абсурдные поступки глупых людей. Возводить в ранг высших ценностей то, что тебе не принадлежит никогда. Чужая жизнь. Дети. Он смеялся. Он громко хохотал внутри себя, там, под маской величайшей скорби, глядя на то, как убиваются одни твари, когда он отнимал жизнь у других. Идиоты, под гнётом общества называвшие смыслом своей жизни детей. Это было действительно смешно. Ведь он уже знал, а им предстояло узнать лишь в конце своего пути, что настоящий смысл жизни заключался в самой жизни. В простом существовании в этом времени в этом пространстве среди этих людей. Ничего великого. Никакой божественной, высшей сути. Всё обыденно и элементарно. Но вот насколько красочным и многослойным будет этот самый смысл зависело только от самого человека. К сожалению (хотя нет, он всегда был честен перед собой и не сожалел ни об одной твари, окружавшей его), многие из них даже не представляли, как добиться этой многогранности. Боясь быть осуждёнными, непонятыми, стать изгоями, они засовывали глубоко в задницу свои самые откровенные мечты и самые ужасающие мысли, предпочитая безликую бесцветную однослойную повседневность давлению общества. Они были грязными, развратными, жестокими и упорно душили чертей в своих головах, пририсовывая их трупам белые крылышки. И они могли обмануть кого угодно, но только не его, не Живописца. Он разбирался в искусстве рисования человеческой души, как никто другой. Он знал, что до определенного момента эта душа ещё пестрела красками-мечтами, затем они становились всё более блеклыми, превращаясь в тусклые пятна на покрытом грязью сером полотне…воистину жалкое зрелище, но даже он не мог остановить этот процесс. Единственное, что он всё же был в силах сделать — это не позволить чистым красочным душам запачкать, стать бесформенной безликой посредственностью. Не позволить им растерять все эти краски, которые делали их личностью. Каждого своего носителя. А затем дети вырастали. А он…он не мог позволить этим ярким пятнам кануть в небытие, и поэтому предпочитал забирать их насильно.
Возможно, кто-то назовёт его психом. Те самые трусливые людишки, дрожащие в суеверном страхе перед сулимым наказанием. И неважно, в чём оно состояло для них. Они заслуживали его презрения только из-за наличия этого самого страха. И он с готовностью презирал, в своем сознании представляя их жалкими букашками, которых можно раздавить носком ботинка в любой момент, как только тебе надоест наблюдать за их передвижением. Всего одно движение — приподнять часть ступни и с улыбкой слушать, как что-то тихо хрустнуло под ногой.
Он остановился, оглядываясь по сторонам в поисках такси. В воздухе закружились мокрые снежинки, он посмотрел наверх и нахмурился, увидев затянутое тёмными тучами небо. Тяжёлые, они походили на грязь, щедро размазанную по небу.
Откуда-то сбоку раздавались голоса, явно спорившие на повышенных тонах, но он даже не обернулся, краем уха уловив отдельные фразы.
«Господа нашего», «…не пропустить мессу», «…исповедаться».
Беседы ни о чём. Иногда ему хотелось подойти к одному из таких идиотов и, полоснув его остро заточенным лезвием ножа, который он всегда носил с собой в кармане пальто, смотреть, как тот истекает кровью. Смотреть, как взывает к этому своему Господу, моля о пощаде. Он прокручивал в своей голове раз за разом всю сцену этого великолепного действа. Иногда ему казалось, что он знает, какой будет в этот день погода, как будет трепать волосы и полы его длинного чёрного пальто ветер. Он ощущал, как нещадно будут вонзаться в лицо снежинки. Почему-то в его воображении это событие происходило неподалеку от церкви. Нет, он не видел ни разу её раздражающего до нервной сыпи очертания в своей голове, но отчетливо слышал звон колоколов в момент, когда придуманный им ублюдок падал на колени, схватившись ладонью за перерезанное горло. Он так явно представлял, как хлещет между пальцев кровь, в своем сознании он даже слегка отходил назад, чтобы не запачкать обувь этим дерьмом и без ущерба для своего наряда смотреть, как окрашивается бордово-красным грязный снег. И он точно знал одно: до сих пор ни разу не сложились все части мозаики так, чтобы эта сцена, наконец, воплотилась в реальности. Каждый раз не хватало какой-либо мелочи: или колокольного звона, вызывавшего такую привычную тошноту, или высокого тополя у старого четырёхэтажного дома, возле которого должен был упасть верующий придурок, или цвет ботинок и шляпы на будущем трупе. Но он любил ждать. Он любил предвкушать то или иное важное событие, представляя каждую мелочь так явно, что иногда казалось — он не придумал, а видел всё собственными глазами.
Выругался, когда заморосил дождь, смешанный со снегом. Впрочем, он любил дождь. Он так походил на слёзы.
