– А я уже цельный час вокруг дома кружу. Проморгал, значит, когда ты приехала. Смотрю: ставни открыты, дым из трубы валит. Кто это, думаю, хозяйничает? Хотел уже за ружьем бежать, а это, оказывается, Дашка явилась… Ну и ну. Печку-то чего затопила? На улице вроде жара.
– Да сыро, дед Мить. Вот и решила протопить.
– И то верно, – потер он кулаком подбородок. – Ты как, насовсем или так, посмотреть?
– Посмотреть и прибрать заодно.
– Хорошее дело. Дом-то что, продавать думаете?
Я пожала плечами.
– Не знаю, пока еще не решили. Да и кому он нужен, старенький уже.
– Ну это ты, девка, зря, – обиделся сосед. – Тут одно место сколько стоит! Зеленая зона, опять же до города недалеко. Река совсем близко. Только захоти – с руками и ногами оторвут. Я слышал, за вашими огородами землю начали продавать. Могу представить, какие хозяева соседничать с нами будут. Понагонят технику, и прощай тишина. Загубят природу, настроят своих коттеджей, света белого не увидишь. Эх, жизнь… Все теперь не то. На кокаиновую дурь похоже.
– На какую? – рассмеялась я.
– На какую, на какую – на такую! Все живут как обкуренные, размышлять не хотят. Телевизор смотреть тошно стало. Вот скажи, Дашка, разве это нормально, что девицы наши так себя поганить стали? Кто им внушил, будто губы, похожие на обезьянью попу, – это красиво? А завтра им скажут, что птичий клюв лучше, чем нос. Даже не сомневаюсь – побегут переделывать. В очередь встанут, деньги начнут копить. А парни-то не лучше. Я давеча в город по делам выбрался. Стою, значит, на остановке, рядом вроде как девка ошивается. В одежду белую одета, волосы распустила. Ну так, ничего, симпатичная. Правда, больно худая. Телефон тут у ней зазвонил, отвечает, значит. А я что-то понять не могу: голос грубый, как мужской. И, главное, говорит: «Я все сделал и сдал уже». Так это что же, получается, паренек оказался? А если б я был помоложе и захотел познакомиться? Тьфу ты! Конкурс, что ли, у них какой на слабоумие? И не стесняются ничего, все напоказ. Так чего ж тогда стенами отгораживаются, раз такое дело? Построили бы общий барак в одну комнату – и дешевле всем, и выставляться не надо, все на глазах. Разве такое нормально? Эх… – махнул рукой пенсионер. – Одно хорошо: не увижу, что дальше будет, помирать скоро. Ладно, ты прости старика, наболело.
– Да все нормально, дед Митя.
– И на том спасибо. Я в тебе и не сомневался, мозги у тебя всегда вроде работали. Ладно, пошел я. Если что, заходи, чайку попьем. Бабка Шурка обрадуется. По бабушке твоей, Катерине, сильно скучает. Пусть земля ей будет пухом, – перекрестился он. – Светлым человеком была. А ты, если чего, сказывай. Может, помощь какая нужна. Не стесняйся.
– Спасибо, – улыбнулась я. – Сегодня не обещаю, много дел запланировала, а в следующий раз обязательно забегу.
– Смотри сама. Не буду отвлекать, коли так.
Опираясь на палку, он направился к своей калитке, а я еще долго смотрела на сгорбленную спину старика. Шел он медленно, с трудом передвигая больную ногу. Дед Митя молодым пареньком прошел всю войну, несколько раз был ранен. До пенсии отработал на металлургическом заводе и несмотря на возраст держался молодцом.
– Здоровья тебе, дед Митя, – бросила я вслед.
Пока собирала дорожки, вспомнила давнюю историю, связанную с дедом Митей, которая по сей день вызывала улыбку.
Как только на улице теплело, дедушка частенько выходил за свой забор посидеть перед сном на бревнышке. Как он сам говорил, пофилософствовать о жизни на свежем воздухе. Выходил уже приготовленным ко сну, в белой широкой пижаме. На нашей небольшой, отрезанной от центра улочке находилось шесть дворов. В самом дальнем и самом большом доме из красного кирпича жила Люба Рындина – единственная дочь судьи Рындиной. Мне тогда было двенадцать лет, и я еще походила на тощую селедку, а пятнадцатилетняя Люба, уже с формами девушки, цвела и пахла. Ходила дочка судьи важно, как мама: царственно выправленный стан с пышной грудью, гордо запрокинутая голова. Больше всего меня поражало то, что соседка никогда не смотрела под ноги. Не спотыкалась, не проваливалась в ямку, чем частенько грешила я. Как будто на пальцах ее ног находились невидимые глазки, указывающие путь. Яркой внешностью Люба не отличалась: блеклые волосы, водянистые, ничего не выражающие глаза. Но что-то особенное в ней все-таки было. Что-то, чего я не могла тогда уловить своим детским, еще непорочным взглядом.
Когда она проходила по улице, держа под руку своего красавца-кавалера, я и моя подружка Тоня томились девичьей завистью. Любкин поклонник дарил ей огромные букеты цветов, рисовал сердечки на цементной площадке перед домом, писал признания в любви. Глядя на бурный роман ничем не примечательной соседки, у нас с Тонькой сводило скулы. Мы бы очень хотели испытать хотя бы малую частичку Любкиного счастья. Мои же ухажеры на тот момент кидались портфелями, ставили подножки и дергали за косички.
Конец нашим с Тонькой мучениям положил дед Митя, который, сам того не желая, управился всего за одну ночь. Вот что он рассказывал:
