Холодность еще сильнее ранит сердца женщин, чем увлечение кавалера другой красавицей - так говорили светские дамы на релийских приемах. Уж лучше отказать словами и презрительными взглядами, чем ответить равнодушным молчанием. Граф де Терро редко следовал этим советам, ибо не имел времени на любовные интриги и заигрывания, сразу переходя к действиям, которых несомненно желали и предвкушали его возлюбленные. В конце концов, в портовых домах редко встретишь воспитанную барышню, всё больше милых сговорчивых девиц. Граф уже знал женщин всех занятий, родов и запросов. Они сами его выбирали, покоряли и оставляли, в этом не было ни капли горечи или сожаления. Но нынче ему следовало признаться, что он совсем поглупел в обращении с дамой. А разве Лиссу можно было назвать дамой?! Она всегда называла себя тайей, то есть дочерью Тайры, а дамы, по её мнению, проводили жизнь среди нарядов и слуг. Вин усмехался столь крайнему суждению, которое было далеко от истины. Но в устах Лиссы даже безрассудная фраза звучала как неоспоримое доказательство, и ей не нужны были иные аргументы и опровержения. Такой упрямый характер, порой размышлял граф, такой скверный нрав.
Долина Воды поражала своим видом: изрезанная трещинами, застывшая, гладкая поверхность, из которой временами вздымались вверх гремучие мощные струи воды, производившие при этом пар, резкие запахи и дрожание земли. Караван обогнул эти места стороной, по редкому пролеску, спускавшемуся в широкую пропасть, на дне которой виднелись удлиненные дома рудокопов.
- В Долине Воды всегда тепло, - ответил Хошиен на расспросы Дугласа. – Здесь находятся парильни номов. Защитники подогревают целые озера, что расположены под землей, на незримом для человеческого ока огне, после чего выбрасывают горячие потоки наружу.
Рядом с наземным городом Орне в пещерах, уходивших в глубину гор, проживали горняки, добывавшие в шахтах уголь и золотые самородки. Этот драгоценный металл можно было обнаружить и возле мелкого русла широкой речушки, протекавшей на каменистой поверхности, поведал проводник. Из подземелий, которые величественно назывались Золотой Жилой, в Орне вышли старейшины рудокопов, как только Хошиен сообщил своим знакомым, что сопровождает чужеземца, снискавшего милость номов. Для рудокопа Дуглас несмотря на коренастость, а тем более меду, все-таки оставался чужаком, странником, который взбудоражил все селения в горах.
Баны долго беседовали с Дугласом в доме, где гостям предложили ночлег, теплый очаг и богатый стол. Они почти не глядели в сторону его спутников, но с самого парня не отрывали глаз, особенно после того, как он достал из-за пазухи аккуратно перевязанную платком золотую веточку и бережно передал её старейшинам, приложив при этом руку к груди.
Вину были совсем неинтересны и непонятны длинные разговоры на чужом языке. Он радовался, что лица рудокопов светились добродушием, сулившее подмогу и полезные советы в продвижении на север. Один из старейшин передал хозяйке дома зеленый порошок, а также зеленый прозрачный камень размером с яйцо. Когда женщина залила все это кипятком, бан поддал ароматный настой в высокой глиняной чаше Дугласу. Тот без колебаний и сомнений осушил сосуд и продолжал выслушивать своих собеседников. В последующие дни пути, когда путешественники вышли из глубинного поселения на крутой подъем, ведущий на север, пират не раз убеждался, что угощение укрепило тело его друга, а также добавило надежду в сердцах всех четырех странников.
Путь продолжили в одиночку пешим ходом. Дуглас вновь бодро шагал впереди по пустынной незнакомой местности. Он вел друзей по крутым подъемам, меж острых скал и глубоких расщелин. Рудокоп, казалось, прекрасно ведал, куда направлялся – они шли на север, устраивая кроткие привалы по дороге и ночные стоянки при теплом пламени костра под каменными навесами в скалах. Миновав около тридцати лиг по спускам и возвышенностям Рудников, через несколько дней друзья вновь выбрались к подземному городу. Горы, в которых выдолбили высокую акру для украшения входа в пещеры, были обтесаны до гладкой стены. Эти ровные поверхности издалека привлекали глаз пришельцев: на скалах были изображены натуральные сцены охоты, земледелия, в низких фигурах угадывались обожествляемые номы, а в некоторых местах стены покрывали узорчатые надписи. Скальная живопись начиналась у подножия гор и бросалась в глаза своими яркими, но уже стертыми красками. Несомненно, она насчитывала уже не одну сотню лет, но от этого еще сильнее завораживала взгляды своей мягкостью, мастерством и реалистичностью.
