Щелчок — и элемент питания зажат между его пальцев. А рука робота замерла в паре сантиметров от его виска, оказавшись там неуловимо быстро.
Берта взвизгнула.
— Где дезинтегратор? — ледяным тоном спросил Гордей, выламывая нейропроцессор из гнезда.
— Справа, под пультом сканера, — ответила Берта дрожащим голосом.
Гордей осторожно отнёс процессор к дезинтегратору и нажал на пульте кнопку, чтобы открыть камеру. С процессора капала жидкость, очень похожая на настоящую человеческую кровь.
Он бросил электронный мозг на блестящую поверхность внутренней камеры дезинтегратора. После чего задал программу утилизации.
Дезинтегратор закрылся. В помещении послышался гул; запахло озоном.
— Пробовали снять отпечаток личности? — на всякий случай спросил он, возвращаясь к столу.
— Н… нет, — ответила Берта, — хотя… надо проверить, это же в автоматическом протоколе безопасности при сканировании паттернов есть! Должно было остаться в буфере.
— Верно, — кивнул Гордей.
— Думаете ему могли пересадить человеческую личность? — с ужасом спросила Лилия.
— Не знаю, — ответил Гродей и посмотрел ей в глаза, — а вы как считаете?
Психолог отвела глаза.
— Бота нужно в медлабораторию, — сказал Гордей, — я сниму изоляцию.
— Ч… что? — Берта посмотрела на него как на сумасшедшего.
— В лабораторию, — сказал Гордей, — посмотрите на его кисти. Нужно взять пробы.
Лилия только теперь посмотрела на руки робота, которые будто бы были испачканы краской кирпичного цвета.
Мы шли по набережной в Нескучном саду. Светило яркое весеннее солнце, пахло водой и свежими листьями. Вода в Москва-реке играла озорными бликами. Ажурные конструкции Нового стадиона на другом берегу контрастно выделялись на фоне глубокого, почти фиолетового неба.
Я держал руку Лили в своей ладони. Мне нравилось, что окружающие видят, что мы вместе.
— Хочешь мороженого? — спросила она, кивнув на ближайший ларёк с лакомством.
— Давай, — кивнул я, — почему нет?
— Ты какое любишь?
— Крем-брюле. А ты?
— А я шоколадное!
А достал бумажник и вытащил хрустящую сторублёвку. Среди студентов я считался состоятельным парнем: кроме стипендии мне полагалась ветеранская пенсия, как участнику боевых действий.
Избавившись от обёртки, я лизнул покрытую изморосью кремовую поверхность лакомства. И в этот момент понял, что решение взять мороженое было ошибкой.
Я вспомнил детство. Как гулял с родителями в «Музеоне»… тогда тоже на улицах продавалось мороженое…
— Детство вспомнил? — догадалась Лиля. Она быстро научилась читать меня; от неё сложно было укрыться. Это были и приятно и неприятно одновременно.
— Да, — сухо ответил я.
— Родителей помнишь? — игнорируя мой тон спросила она.
— Помню… — ответил я.
— Счастливый… — вздохнула она, откусывая маленький кусочек стенки своего стаканчика.
Я с интересом посмотрел на Лилю.
— У тебя ведь бабушка есть, — сказал я, — это почти что живые родители.
Лиля грустно улыбнулась.
— Мне было три года, когда они погибли. Это было ещё до Революции. Я их почти и не помню.
— Ого, — сочувственно сказал я, — несчастный случай?
— Так это было представлено, — Лиля вздохнула, — уже после Гражданской было следствие, определили, что такие случаи были системой… меня потом определили в один из интернатов, которые тогда, якобы по общественной инициативе, появлялись во множестве. Слышал про детей-цветов?
Я смутно припомнил, что мне вроде попадались новости об особых интернатах, которые были одним из причудливых проектов искусственного интеллекта перед самой революцией, но без подробностей.
— Что-то слышал вроде, — я пожал плечами, — расскажи! Ты там была, да?
— Да, — кивнула Лиля, потом посмотрела на небо и грустно улыбнулась, — тогда, в детстве, это не казалось чем-то страшным… когда другой жизни не знаешь. Мы жили небольшими группами, по шесть человек в палате. Комнаты, где мы спали, назывались палатами — представляешь? Как в больнице — она хмыкнула, — так вот, у всех детей из одной палаты были одинаковые имена. Это издевательство смогли протащить через контролирующие органы, обосновывая тем, что у детей будет возможность определить свою идентичность позже… ну, ты, наверное, знаешь, что творилось в то время, да?
— У меня особый случай, — я вздохнул, — родители меня отгораживали от многого, это как я сейчас понимаю…
— Хорошо, — кивнула Лиля, — повезло… представляешь, шесть девчонок и всех зовут Лилиями? И соседи все сплошь Розы и Виолетты… только иногда на общих построениях пересекались с Лютиками, у мальчишек был свой корпус…
— Как вы пережили революцию? — спросил я.
— Тут нам повезло, — Лиля кивнула, — интернаты оказались на особом контроле у Хромова. Сначала нас перевели на нормальную программу и хорошо снабжали. По крайней мере, мы не голодали — что по тем временам уже было много, как ты понимаешь.
