— Да что там интересного-то? — Макар остановился, глянул в лицо незнакомки. Девица держала себя смело, хотя о красных повстанцах беляки распускали столько всяких небылиц, что в селах, куда впервые заходили партизаны, их боялись как огня, а девушки прятались от них.
— Нет, это очень интересно, — певуче продолжала девушка, — все так необычно, романтики много…
Макар, впервые в жизни услыхав такое слово, смутился и, не зная, что ответить, буркнул:
— Этого добра-то хватает.
От коней к ним подходил писарь, а Макар заторопился в зимовье, чувствуя непонятное смущенье.
Из зимовья он вышел уже без оружия, в одной нательной рубахе, с куском мыла и полотенцем в руках. Девушка поджидала его у телеги, возле бочки с водой.
— Давайте я вам полью, — сказала она, зачерпнув из бочки большим ковшом.
— Спасибо, — мотнул головой Макар, подставляя широкие, задубевшие от работы руки.
Пока Макар фыркал от удовольствия, тщательно намыливая себе руки, лицо и шею, она молча поливала ему и заговорила, когда он стал утираться:
— Вы любите читать?
— Люблю, — усмехнулся Макар.
— А что вы читали?
— Всякое, не помню уж за это время, не до чтениев было.
— Хотите, я принесу вам что-нибудь из Толстого, например «Казаки», «Хаджи-Мурат»?
«Роспись бы ей показать на резинке», — улыбаясь, подумал Макар, а вслух же сказал:
— Спасибо, делов полно всяких, да и уснуть ишо надо.
— А вы, как пообедаете, заходите в дом, там отдельную комнату вам отведем, хорошо?
— Хорошо.
В зимовье Макара с нетерпением ждал Мишка, на столе перед ним курилась паром жареная баранина, горкой лежали вареные яйца и крупяные шаньги, шумел зеркально блестящий самовар.
Макар надел гимнастерку, усаживаясь за стол, спросил стряпуху:
— Эта деваха-то дочка, поди, поповская?
— Дочь не родная. — Стряпуха присела на лавку, подперев щеку рукою, вздохнула: — Четырех годков ее взял в дети батюшка-то. Сирота круглая, мать умерла рано, и отец с японской войны не вернулся, казак он был Аркиинской станицы.
— То-то она отчаюга такая, аркиинцы ребята-хваты, приискатели, отчаянный народ.
— Боевая, и грамотная хорошо, и с нами, с работниками, за всяко просто. На кухню ко мне забежит, стряпать поможет, и коров подоит, и расскажет, что в книгах вычитала антересного. Да-а, счастливый человек будет, кому она достанется.
— Звать-то как ее?
— Афонасия, мы-то Афоней кличем.
Макар больше не расспрашивал, молча принялся за еду, но с ума не шла у него сероглазая Афоня, снова захотелось увидеть ее, послушать приятную, певучую речь. Однако спать после обеда он пошел не в дом, куда приглашала она, а под сарай, где в летнее время хранятся сани, запасы досок и делового березника; там же на колышках вдоль стен развешаны хомуты, седелки, а на жердочке под крышей — березовые веники. Пахнет дегтем, ременной сбруей и стружками, что кучами скопились у верстака. Макар собрал их, кинул в кузов большой кошевы, а сверху покрыл обрывком старого невода.
Уснул не сразу, долго ворочался с боку на бок, не переставая думать об Афонасии, и уже сердился на нее и на самого себя.
«И чего привязалась ко мне проклятая девка! — ругался он мысленно. — Да и я-то втюрился, должно быть, как тарбаган в петлю, ну ее к черту». А во сне видел Афоню, ходил с нею рука об руку и, когда проснулся, пожалел, что это было не наяву.
В сарай вошел писарь, веселый, сияющий, с распечатанным пакетом в руках.
— Гонец от Журавлева, — поведал он, присев на облучок. — Удача и у них, вышибли белых из Усть-Каменской, обозы забрали, два пулемета.
— Добро-о! — Макар сел на постели, улыбаясь, потянулся, хрустнул суставами. — Эдак-то пойдет, скоро наведем белым решку.
— Обмундировки много захватили, — завистливо вздохнул Мишка. — На этом, который с пакетом-то прибыл, мундир японский новехонький и штаны такие же, защитного цвета, с красными кантами.
— Ишо чего пишет Журавлев?
— Приказывает здесь стоять пока.
— В наряде какой эскадрон?
— Первый, сорокинский, все остальные отдыхают, коней на пастьбу отправили, из четвертого двое приходили сюда.
— Чего им надо?
— К попу приходили, а его где-то черти носят в других селах.
— Зачем им поп запонадобился?
— Известно зачем, люди верующие, вот и хотели просить попа отпеть покойников, убитых то есть.
— Да они што, опупели! Этого ишо не хватало. Ничего подобного, хоронить будем завтра, и никаких попов, ни причитаний, а как положено борцам за свободу, всем полком проводим товарищев наших, с почестями воинскими.
— Музыки-то у нас нету.
— На нет суда нет, «Марсельезу» будем петь и всякие там другие подходящие песни революционные, и трехкратный залп из винтовок над их могилой.
— Патронов-то сколько сожгем.
— Ничего-о, на это дело их нельзя жалеть. Ступай, насчет еды там сообрази чего-нибудь погуще.
А вечером Макар вновь увидел Афоню. Вечерело, на потемневшем небе появились первые звезды, ночная тишина надвигалась на село, лишь топот копыт доносился издалека — это конный разъезд отправился в дозор. На темной веранде дома смутно белела кофточка Афони, и Макар не выдержал, как магнитом потянуло его к ней.
