Под горой вблизи цепи партизан подводу остановили, принялись спешно сгружать с нее ящики с патронами и гранатами.
Посланцы Семенихина, Викулов и Ермилов, отмахав за ночь полсотни верст, к восходу солнца нарвались на разъезд белых, в перестрелке с ними потеряли обоих коней и сами едва спаслись, укрывшись в большом колке.
Когда они, раздобыв себе других коней, добрались до Алтагачана, было уже поздно, и о помощи повстанцам Музгина нечего было и думать.
Бой начался на левом фланге, где залег на сопках Музгин со своим отрядом. В бинокль Федорову было хорошо видно, как семеновские пехотинцы в японских, цвета хаки шинелях старались охватить музгинцев с флангов. Дружными залпами партизаны прижали беляков к земле, но ненадолго, они перебежками продвигались вперед. В поддержку им из села заработали пулеметы.
К этому времени партизаны на участке Федорова уже получили и разделили между собой добытые разъездом Сапожникова боеприпасы, пришлось по тридцать патронов на винтовку и по четыре, а некоторым бойцам и по пяти гранат. Наблюдая за боем, федоровцы попритихли, хорошо понимая, что скоро наступит их черед, и уже видели, как в ближней к ним улице, накапливаясь, выстраивались сотни вражеской конницы.
— Не робей, товарищи, не робей! — подбадривал своих бойцов Абрам, проходя вдоль цепи. — Ничего, что нас мало, дело-то не в количестве, патронов у нас теперь достаточно, гранаты есть, чего еще надо? Отобьемся.
А в это время из поселка вынеслась первая сотня вражьих конников на белых, как лебеди, лошадях.
За селом они, на ходу развертываясь лавой, взяли направление на позиции, занятые партизанами Федорова.
Раскрасневшийся, с горящими от возбуждения глазами, Федоров оторвался от бинокля, подозвал к себе Рязанова:
— Ну, Исак, жаркая будет баня. На рысях идут, гады, значит, силы берегут, в конном строю атаковать будут, не иначе.
Рязанов согласно кивнул головой:
— Должно быть, так. К тому же и сопка-то в эту сторону пологая, а кони-то у них монгольские, дюжие на побежку, холера их забери. Да и люди-то сплошь харчены да баргуты[21], разведчики наши все выведали до капли.
— То-то, я смотрю, все они в халатах. Ну, держись, Исак, надо встретить их как следует.
— Встретим и угостим тварей горячим до слез.
Предположение Абрама сбылось. Вскорости в полуверсте от партизанской цепи, когда стало видно синие, малиновые и пестрые халаты всадников, послышались гиканье, дикий визг, галопом рванулась в гору грозная лавина, над головами их короткими молниями блеснули клинки…
При виде этой стремительной, дико орущей, сверкающей обнаженными шашками рати даже у видавшего всякие виды Федорова тоскливо заныло под ложечкой, сильнее заколотилось сердце. Казалось, еще миг — и злая лавина эта захлестнет партизанскую цепь, а тех, кто уцелеет от вражеских шашек, затопчут конями. Партизаны плотнее прижимались к земле; изготовившись к стрельбе, они уже брали на мушку свирепых всадников, и страстное желание их нажать на спуск удерживал лишь властный командирский голос Федорова:
— Не стрелять. Чем ближе подпустим, тем больше будет у них урон.
А свирепый ураган все ближе и ближе, воедино слились гортанный рев баргутов, хрип задыхающихся коней и грохот копыт. Когда до них оставалось не более полусотни сажен, весь этот шум перекрыл звонкий голос Абрама:
— Отря-ад, пли!
Ахнул залп, под ноги коней полетели гранаты, от тяжкого взрыва их дрогнула земля, а в черно-бурых клубах, прорезанных желтыми языками пламени, было видно, как всадники валились с седел, кони взвивались на дыбы, падали, давили людей, а тех, кому удалось добежать до цепи, в упор расстреливали партизаны.
Когда дым и копоть от взрывов немного рассеялись, стало видно людские и конские трупы и мчавшихся обратно во весь опор уцелевших всадников.
Стрельба утихла, разгоряченные боем партизаны, сбегая вниз, шашками добивали оставшихся в живых, придавленных конями баргутов, забирали оружие, патроны. Один из партизан снял с убитого коня седло, другой позарился на голубой шелковый халат зарубленного им баргута, но, услышав суровый оклик Федорова, отпрянул от убитого.
— Это что еще такое! — размахивая наганом, орал Федоров. — Ты что, воевать пошел за свободу или мародерствовать? Чтобы больше этого не было! К стенке будем ставить за такие дела. Брать разрешаю с убитых оружие, патроны, можно седла и больше ничего.
При этих словах Михей Сапожников, успевший стянуть с убитого новые сапоги, попытался спрятать их у себя за спиной, но, видя, что это ему не удастся, с виноватой улыбкой подошел к Абраму:
— Извини, товарищ командир, нужда заставила, унты-то у меня видишь какие, хоть сегодня их брось, хоть завтра. Вот я и вздумал переобуться в эти, чего же добру-то пропадать зазря.
— Ну ладно! — сердито покосившись на Михея, отмахнулся Абрам. — Сапоги, куда ни шло, еще можно, но что-либо другое — ни в коем случае. — И, окинув взглядом усеянное трупами поле и расхаживающих по нему партизан, крикнул, напрягая голос: — А ну, кончай базар! По местам!
