Так вот и остался Ефим еще на день, дождать Абакумова, рассчитаться с ним по-своему. Он уже представлял себе мысленно, как это произойдет, как ночью подъедет он к дому Степана Игнатьича, постучится в дверь и хозяину скажет, что прибыл с пакетом из станицы лично к Абакумову. Ефим не сомневался, что главари карателей спать будут крепко, им некого опасаться, в селе остались старики да бабы. Только бы в комнату к ним пробраться, там-то уж он с ними разделается: офицера он убьет сразу насмерть, но Абакумова не-ет, он ему лишь руки отрубит, и пусть Митрошка, если не изойдется на кровь, помучается до следующей встречи с Ефимом.
Весь этот день не находил он себе места, не мог ни сидеть, ни лежать, метался по чердаку, как зверь в клетке. Успокоился, лишь когда пришла жена, сообщила, что в село вернулся Абакумов. Злобная радость вмиг охватила Ефима; чтобы скрыть ее, он, деланно равнодушным жестом отмахнувшись, сказал:
— Ну и черт с ним. Присаживайся, пообедаем вместе, да готовься там, сегодня в ночь махану в лес, к нашим.
День уже клонился к вечеру, когда Ефим, взглянув в оконце, увидел в дальнем конце верхней улицы столб дыма.
— Пожар! — охваченный внезапной тревогой, вслух сказал Ефим. — Эка, паря, беда какая. Ребятишки небось баловались или баня у кого-то горит? Но почему же в набат не ударят, неужто не видят?
А вот еще в одном месте повалил дым, загорелось в третьем. Ничего не понимая, смотрел Ефим на эту беду, — горело уже в четырех местах, сквозь черно-сизые клубы дыма пробивались багровые языки огня, а люди словно ополоумели, мечутся по улицам, иные толкутся на месте, что-то кричат друг другу, и никто не спешит на пожар. А в одном месте из дому выносят в ограду ящики, узлы, из раскрытого амбара таскают мешки и все это укладывают на телеги, двое мальчишек торопливо запрягают в них лошадей.
— Да что же это такое? Неужели…
Страшная догадка осенила Ефима, мороз пошел по коже, и тут увидел он свою Аграфену. На ходу подвязывая платок, вышла она из своей ограды, оглядываясь на пожарище, торопливо прошла к соседям напротив и в ту же минуту выскочила оттуда, бегом кинулась к дому Луки.
Вихрем ворвалась она на чердак и, подбежав к Ефиму, ткнулась лицом ему в грудь, задрожала плечами.
— Груня, ну чего ты это, успокойся. — Сам побледневший как полотно, Ефим ласково гладил жену по голове, уговаривал ее изменившимся, не своим голосом — Может, ничего ишо и не будет, не дойдет до нас.
— Ох, сожгут нас, сожгут, варвары, — прерывисто, с плачем голосила Аграфена. — Головушка моя… разнесчастная… Куда же я теперь… с детьми малыми… Ох, Ефим, Ефим, как говорила тебе… не связывайся ты с этими…
— Ну ладно, хватит тебе! — прикрикнул на нее Ефим, начиная сердиться. — Беги-ка лучше домой, коня запряги там, да в телегу-то манатки, ящик с одеждой, муки положь, посуду, ишо что успеешь. Корову привяжи к оглобле, да седло-то мое не забудь. Подожди маленько, гляну в окно.
Теперь уже горело так много домов, что с чердака казалось, будто вся верхняя половина на селе охвачена пожаром. Сквозь толщу клокочущих облаков дыма гривастыми жгутами пробивался огонь. Усиливающийся ветер раздувал пламя, дым относило к западу, и сквозь густую пелену его, тускло светил багровый диск вечернего солнца. Уже и здесь, на чердаке, запахло гарью. Но главное, что привлекло внимание Ефима, были пятеро семеновцев: щеголеватый, в широких галифе, молодой офицер в сопровождении четырех дружинников торопливо шагал улицей. В руке офицера лист бумаги. Шагающий рядом с ним чернобородый дружинник, лицо которого показалось Ефиму знакомым, показал рукой на дом Самуила Зарубина. Офицер, остановившись, пометил что-то в бумаге, и в ту же минуту второй дружинник подбежал к дому, мелом начертил на стене его три больших креста.
Все понял Ефим, сердце его заколотилось сильнее, когда дружинники остановились против его дома и тоже начертили на нем три креста.
— Метки делают, сволочи, на домах-то, какие сжигать намерились, — шепнул он жене, придерживая ее за локоть. — Подожди маленько, вот как пройдут — живой ногой к себе и сотри кресты эти к чертовой матери, чтобы и знаку их не было. Да бабушке Зарубихе скажи, ишо там кому успеешь, беги.
Глаз не отрывал Ефим от оконца, глядя, как жена его бежала к дому, забежала в него и в ту же минуту обратно, тряпкой начала стирать кресты. А старик Прокопий чуть не бегом к Зарубиным, от них он побежал дальше, но сразу же повернул обратно, увидев впереди семеновцев. Бабка Зарубиха едва успела стереть кресты, как они уже совсем близко, у соседского дома. В руках двоих карателей факелы на концах длинных палок, один из них повернул коня к дому, с ходу сунул факел под берестяную крышу, и сразу же по ней побежали кверху и вдоль замшелого желоба золотистые змейки огня. Второй с факелом заскочил в ограду, поджег сарай и амбар в тот момент, когда из него выходил старик хозяин с мешком муки на плече.
