Эскадрон пошел дальше. Егор, привязывая коня к забору, подумал: "А я-то куда наладился? К Павлу Миколаевичу меня не пустят, там небось большие чины собрались! — Он еще уныло посмотрел на окрашенное охрой крыльцо, на дверь, обитую черной клеенкой, и, упрямо тряхнув головой, решился: — Пойду! Мне ить ишо и с Пичуевым поговорить надо, узнать, какой от него приказ нам будет".
В передней большого купеческого дома людей набралось более десятка: адъютанты, ординарцы, командиры, среди которых были Неволин и командир 7-го полка Пичуев. Никто из присутствующих не курил, не разговаривал, и такая напряженная стояла тишина, что сквозь филенчатую дверь был слышен сдержанный тихий стон Журавлева и мягкий воркующий баритон фельдшера Пешкова. Сильно пахло йодоформом и карболовой кислотой. Приосмелев, Егор тихонько пробрался к двери, которая вела в комнату больного. Как раз в этот момент оттуда на цыпочках вышел Бородин, он поманил к себе пальцем ординарца, отошел с ним к окну. Этого Егору было достаточно, чтобы в щель неплотно прикрытой двери увидеть Журавлева: бледный, словно мукой припудренный, от большой потери крови Павел Николаевич лежал на спине и, полузакрыв глаза, часто, прерывисто дышал, сдерживал стоны. Склонившийся над ним фельдшер Пешков что-то говорил, кивал головой, у изголовья кровати, потупившись, стоял адъютант Фадеев, рядом на табуретке сидел комиссар Плясов, только вчера прибывший из Богдати к командующему фронтом.
Все это Егор успел рассмотреть, пока Бородин что-то говорил ординарцу, затем он передал ему свернутую вчетверо бумажку, а когда повернул обратно, его остановил Пичуев.
— Как он там, — спросил, глазами показывая на дверь, — выживет?
— Худо дело, — жестом безнадежности махнул рукой Бородин. Кость выше колена… раздробило, — еще что-то сказал Бородин, но Егор не расслышал, отошел от двери.
Он постоял еще немного и следом за Пичуевым вышел из дому с папахой в руке. Надевая ее уже на крыльце, спросил командира:
— Куда мне прикажешь?
— В Ломы, — сказал тот и отвернулся. Навалившись грудью на перила, повторил: — В Ломы, туда ушел полк.
По голосу его, по мрачному виду понял Егор, что у Журавлева дела плохи, и не утерпел, с новым вопросом обратился к командиру полка:
— Бородин-то што тебе говорил?
— Операцию делать будут!
— Операцию! — охнул Егор. — А кто?
— В том-то и дело — кто? И чем? Э-э, да что там говорить, угробят, не жилец наш вожак! — и потупился, закрыл руками лицо. Боевой командир, всякого повидавший за две войны, не хотел, чтобы люди видели его слезы.
— А чего в Ломы не везут? Вить там госпиталь у нас!
— В Боты перевели его.
— В Боты-ы, — поникшим голосом протянул Егор, а про себя подумал: "Значит, и с Настей проститься не довелось".
Печальное послание во все полки и отряды красных партизан Забайкалья рассылал с конно-нарочными гонцами адъютант Журавлева Фадеев. В коротком, отпечатанном на машинке сообщении говорилось, что "двадцать третьего февраля 1920 года, в семь часов семь минут скончался от раны дорогой наш командующий фронтом Павел Николаевич Журавлев", что тело его будет предано земле в Зэрене Богдатской станицы. Сообщалось также, что, выполняя волю покойного, новым командующим фронтом назначен Яков Николаевич Коротаев.
В тот же день Егор получил приказ сопровождать своим эскадроном гроб с телом командующего в Зэрен, к вечеру он уже был в Ботах.
И снова они вдвоем с Настей, хозяева отвели им для ночлега горенку, снова зимняя ночь показалась им короткой, столько было разговоров, воспоминаний. Рассказала Настя и о том, как в госпитале все жалели Павла Николаевича, и печальный рассказ этот закончился вздохом:
— Говорят, что теперь без Павла Николаевича гибель всем.
— Кто это тебе напел такое?
— Раненый один, скоро на выписку пойдет. Хозяйка наша то же самое говорит.
— Это которая нас чаем поила?
— Она.
— Какова ведьма! Радовалась небось?
— Да нет, она хорошая старушка, ты ее не ругай, Гоша. А разговоры-то всякие ходют, и мне любопытно знать, как оно дальше-то будет. Вот ты говоришь, конец скоро войне этой, а вдруг да не получится что-нибудь? Ведь эдак-то уже бывало, помнишь?
— Э-э, теперь так не получится. На днях у нас в школе собрание было, Бородин рассказывал нам и по карте показывал, что Советская Россия на всю Сибирь размахнулась и Армия Красная, советская, уже по эту сторону Байкала на Читу движется. На Амуре тоже советская власть, вот только в Чите белые закрепились да по железной дороге, где войска их находятся, только и всего. Теперь эту местность читинской пробкой называют, вышибем ее, и конец войне! Поедем домой, хорошо бы угодить, чтобы вместе нам обоим. Приедем — и на второй же день в ревком, так называл Бородин новую-то власть. Заявимся и потребуем, чтобы записали нас как положено и, хоть поздновато, маломальскую свадьбишку сыграем.
— А Семен, ведь я с ним венчана?
— Теперь, Настюша, все пойдет по-новому.
В таких вот разговорах, мечтах и надеждах провели они эту ночь, и никому из них в голову не пришло, что эта встреча их будет последней в этом году.
