— Эх, Савва Саввич, а вот Рыжка этого, — Ермоха похлопал рыжего по спине, — его и в живых бы не было, кабы не я. А либо Воронуха вот эта, помнишь, как с матерью ее беда приключилась — молока у нее не стало, как я эту Воронушку из рожка поил молоком коровьим, как ребенка малого! Выходил, вон какая она, матушка, стала! Да рази одних этих я тебе вырастил? А кто сено на них косил, овес сеял для них?
Ермоха, серчая, говорил все громче, злая обида звучала в его голосе.
— А ты такими словами коришь, какими сроду меня никто не обзывал! А помнишь, как одиново… — и осекся на полуслове, увидев, как Савва Саввич испуганно съежился, попятился от него к амбару.
Стоя спиной к воротам, Ермоха не видел, как с улицы в ограду на полном карьере заскочил Егор. Он на ходу спрыгнул с седла, едва не сшиб конем Савву Саввича и, чуть пригнувшись, двинулся на него пружинистым, медленным шагом.
— Не жда-ал? — процедил он сквозь стиснутые зубы, нацелившись глазами на бывшего хозяина. — А я вот живой… посчитаться с тобой желаю… За Настю, за все!
И вдруг, в два прыжка настигнув Савву, выхватил из ножен шашку.
— Егор Матвеевич… — бледный, с перекошенным от ужаса лицом, Савва рухнул на колени, до земли склонился перед Егором. А тот, качнувшись всем телом влево, уже занес над ним шашку, но в этот момент за руку его схватил вовремя подоспевший Ермоха.
— Пусти-и! — тщетно пытаясь вырваться из рук старика, Егор тащил его за собой, а тот, упираясь, бороздил ногами землю.
— Не надо, Егор… не надо, — задыхаясь от натуги, хрипел Ермоха. — Ох, грех-то какой… опомнись, поимей жалость… послушай меня, Егор!
На помощь Ермохе из зимовья прибежал партизан, тот, что чистил винтовку, вдвоем они справились с Егором, отвели его к телеге. Момент для расправы был упущен, и Егор весь как-то сразу обмяк, обессилев от борьбы и пережитых волнений. Очевидно, после такой встряски хмель ударил ему в голову, он опустил ее на грудь, облокотившись на телегу, из ослабевшей руки его Ермоха без труда вынул шашку, вложил ее в ножны. Партизан, хорошо знавший Егора, пытался втемяшить ему:
— С ума ты сошел, Ушаков, али трибунал заработать вздумал?
— Пшел к черту!
— Да ты пьян! Ну, брат, донесется такое до Макара, так он тебе ижицу пропишет.
— Катись ты…
— Нехорошо, Егор, — в тон партизану заговорил Ермоха, — вить это беда… человека рубить. До чего дожили.
Голос Ермохи словно разбудил Егора, вскинув голову, оттолкнулся он от телеги и только теперь увидел старого друга, облапил его, принялся целовать, бормоча бессвязно:
— Дядя Ермоха, родной… Вот оно как. Я ж к тебе…
— Пусти, дурной, — старик с трудом освободился из объятий Егора, — поедем ко мне, к Рудаковым, там и расскажу тебе все досконально.
— Нет, дядя Ермоха, — Егор, трезвея, поправил сбитую на затылок фуражку, ухватил за повод своего коня, теребившего зубами мешок с овсом, — давай лучше езжай к Архипу, я туда же приеду, только вот к командиру нашему забегу ненадолго, я мигом!
Только Егор скрылся за воротами, а партизан ушел в зимовье, дверь амбара открылась и появившийся оттуда Савва Саввич подошел к телеге. Он еще не совсем оправился от пережитого ужаса, мертвенно-бледное лицо его медленно розовело, а сам он весь как-то съежился, казался ниже ростом.
— Ермошенька, — заговорил он осипшим голосом, держась одной рукой за облучок, — уж как и благодарить тебя, не знаю. Век за тебя молить буду господа бога, ведь это он, милостивец наш, подослал тебя в эту минуту. Ох, кабы не ты, совсем бы тово… подумать страшно. Ну а коней, Ермолай Степапыч, возьми ты их, господь с тобой, за доброту твою ангельскую!
К вечеру этого дня оба полка красных партизан выступили из Антоновки. Вместе с ними из села двинулся длинный обоз, местные жители везли на телегах ящики с патронами и оружием, отбитыми у белых. А боеприпасы, в том числе ящики со снарядами дальнобойных орудии, которые не смогли забрать с собой, Макар приказал уничтожить, чтобы не достались врагу. Четыре больших вагона загрузили ими партизаны, прицепили к маневровому паровозу, вывезли и в верстах в пяти от села взорвали вместе с вагонами. Гулкое эхо от взрыва прокатилось по горам. А в это время к месту, где партизанами был разобран железнодорожный путь, уже подходил семеновский бронепоезд, сопровождавший эшелон с пехотой, саперами и рабочими ремонтной бригады железнодорожников. Макар не стал дожидаться встречи с белыми, приказал оставить Антоновку.
В этот же день навсегда покинул Антоновку и старик Ермоха. От Саввы Саввича он заехал к Рудаковым, чтобы распроститься, поблагодарить друзей, у которых в это лето жил на квартире.
Филипп Рудаков у себя в ограде обтесывал сухой березовый кряж на ось к телеге и удивился, увидев Ермоху, подъехавшего к дому на паре лошадей.
Воткнув топор в чурку, Филипп поспешил к воротам, где Ермоха уже привязал к столбу рыжего коренника, поправил на нем сбрую, потрепал по шее пристяжную — рослую вороную кобылу. Такой же масти жеребенок примостился к матери сосать, толкая ее головкой под брюхо, помахивая пушистым хвостом-метелкой.
