— Вот оно ка-ак! А мы-то думали, конец тебе, в поминальник записала старуха, за упокой. А чего мы торчим-то здесь, пойдем в избу, бабушку обрадуем.
— Подожди, дядя Архип, расскажи мне про ребятишек, детей моих, где они теперь?
— Ребятишек пристроил Ермоха, к матери твоей увез, а Настю арестовали осенесь, увезли.
— Знаю, про это она сама мне рассказала.
— Настя? Да где ж ты ее видел?
— У нас она, дядя Архип.
И тут Егор рассказал скупо о встрече с Настей и о том, где она теперь находится.
— Значит, жива Настя, ну и слава те восподи, — перекрестился старик, — а мы-то уж всякое передумали. Ты Ермоху-то попроведай. Коров он пасет у нас, но сегодня, видать по всему, не погнал их на пастьбу из-за стрельбы-то. Дома небось, у Рудаковых он проживает.
Егор, уже не слушая, поднялся с колеса, на котором сидел, шагнул к коню.
— Постой, Егорша, постой, — Архип ухватил Егора за рукав гимнастерки. — Куда же ты? Даже и в избу не зашел! Идем, идем, старуху обрадуем, чайку попьем, а тогда уж и к Ермохе.
Чтобы не обидеть стариков отказом, Егор последовал за дедом в избу.
Бабка Василиса, узнав Егора, запричитала, всплеснув руками, а потом кинулась обнимать его, целовать.
— Хватит тебе, карга старая, хватит! — прикрикнул на нее Архип. — Давай-ка лучше самовар сообрази живее, да угостить его постараемся, вить он голодный небось после беды-то эдакой.
— Ой, да што же это я, — спохватилась бабка и чуть не бегом к самовару. Вскоре на столе появились калачи, шаньги, творог со сметаной и яйца всмятку.
А пока все это бабка готовила, дед продолжал рассказывать про Ермоху:
— Зимой-то он там проруби чистил, а к весне сюда перебрался, чтобы у тамошних пастухов хлеб не отбирать, здешний скот пасет и, што заробит, все Платоновне с ребятишками отвезет. Парнишку твоего, Егорку, в пристяжники[18]пристроил там же, в Верхних Ключах, до покрова отдал. Оно и неплохо, парнишке девятый год пошел, самое время приучать к делу: весной пристяжник, в сенокос копны возить самый боец, ну и в страду серпом жать приучится.
— Да-а, — горестно вздохнул Егор, покачал головой, — по работникам пошел сынок мой! Доля-то у нас с ним, видать, одинаковая! — И, устыдившись сказанного, упрямо тряхнул головой. — Ну не-ет, не за то мы воюем, чтобы дети наши…
Он не закончил, увидев в руках Архипа четвертную бутыль с самогоном.
— Вот это кстати, дядя Архип, выпьем, зальем горе наше лютое!
Выпив, он закусил калачом и сразу же налил себе второй стакан. А в мыслях снова Ермоха, ребятишки стоят перед глазами как живые. Егор уже не слушал, что говорил ему Архип, стакан за стаканом глушил крепкий, пахучий самогон и чувствовал, как вместе с хмелем все существо его наливается жгучей злобой к бывшим хозяевам своим — Шакалам, виновникам всех его бед.
— Поеду, — решительно заявил он, поднимаясь из-за стола.
— Егорушка, родной, — взмолился Архип, — чего же ты не покушал как следует! Садись, дорогой, яишенки отведай.
— Я вернусь, дядя Архип, Ермоху сюда же примчу, мигом, — слегка пошатываясь, подошел он к двери, надел на себя шашку и с винтовкой в руке обернулся к Архипу, — а заодно уж и к Шакалам забегу, рассчитаться с ними хочу за Настю, за все…
На дворе он закинул за плечо винтовку, вскочил в седло.
В то время как Егор заливал злобу на Шакала самогоном в избе Архипа, Ермоха хозяйничал в ограде Саввы Саввича. Сегодня он потребовал с бывшего хозяина дополнительную плату за все годы своей работы. Сам-то Ермоха никогда не догадался бы так поступить, да люди надоумили. А случилось это так: в это утро Ермоха решил не гнать на пастбище коров, до пастьбы ли тут, когда у хозяев и коровы-то не доены, а сами они от страха попрятались в подпольях.
Такая поднялась спозаранку стрельба из винтовок и пулеметов и так тяжко ухали с бронепоезда дальнобойные орудия, что земля содрогалась, а в окнах домов дребезжали стекла.
Партизаны вошли в Антоновку, когда солнце уже высоко поднялось над сопками. Затихла стрельба, ожил, задымил трубами поселок, улицы его заполнили красные конники. Ермоха с уздой в руках отправился на луг за конем, чтобы навозить бабам воды для поливки огурцов и капусты. На лугу, в полуверсте от поселка, его нагнал партизанский разъезд. Ермоха посторонился, уступая конникам дорогу, и тут среди них увидел соседа Рудаковых Ермакова. Тот, узнав Ермоху, приветствовал его, дружески улыбаясь:
— Здравствуй, дядя Ермоха!
— Здравствуй, Яков Михайлович!
Человеком Ермаков был общительным, а потому, хотя и торопился, чтобы не отстать от своих, придержал коня и, поговорив с Ермохой, посоветовал:
— А с Шакала доплату потребуй за все годы работы твоей. Вить он же тебя сплотировал, по-нашему сказать, много тебе недоплачивал, это уж минимо по десятке-то в месяц, зажиливал, а при нашей власти совецкой такое не дозволено. Вот теперь за все это и сдери чистоганом. Конешно, деньги-то нынче никудышные, так ты с него скотом потребуй: быков пары две, коней не меньше как трех, сбрую к ним, телеги и все такое прочее! Ну и хлеба воза три.
— Что ты, Яков Михайлыч, — ужаснулся, замахал руками Ермоха. — Да разве можно эдак-то?
