Стояла жара, на море был полный штиль. Гигантская друза кристаллов, которой, в сущности, были Самоцветные горы, ярко сияла в свете звезды, оставляя разноцветные блики на песке пляжа. Было такое ощущение, будто мы на новогодней елке или на карнавале с нескончаемым фейерверком.
Большинство курсантов бредили красотами неоткрытых планет, поэтому парни тогда будто взбесились. Они орали нечто нечленораздельное, бросались в воду, плавали наперегонки, просто скакали по пляжу.
Закрыв глаза, я увидел, что скалы пылают красным хищным огнем. Включил фильтры, доведя стекло до полной непрозрачности. Без изменений. Это не было эффектом выцветания зрительного пурпура сетчатки, не было галлюцинацией. Тогда я стал кричать, чтобы ребята немедленно собирались.
Меня подняли на смех, советуя немедленно раздеваться и лезть в воду, пока я не получил тепловой удар. Я кричал про излучение, приказывал, но весь экипаж, кроме Глеба, который, глядя на меня, остался в скафандре, потешался надо мной, как над клоуном.
Тогда я вынес из шлюпки капитанский бластер и пальнул в песок перед собой. Вспышка луча и грохот взрыва заставили всех замереть.
— Как капитан корабля и начальник экспедиции, — сказал я, — приказываю всем надеть защитные костюмы и погрузиться на борт десантной шлюпки.
Все молчали. Не было даже дежурных шуточек типа: «А дышать можно?» На лицах было изумление, быстро переходящее в неприязнь.
Они думали, что власть вскружила мне голову, и теперь смотрели на меня как на редкостное по омерзительности насекомое. Даже Быков начал потихоньку отодвигаться.
Подняв излучатель, я наводил его на каждого, угрожая открыть огонь на поражение, если тот не выйдет на берег. Курсанты, тихо ругаясь, поодиночке вылезали из воды, вяло перемещались по пляжу, делая вид, что собирают части скафандров. Кто-то даже поднял руки, показывая, что думает обо мне. Поскольку никто из мужчин не решился, Анюта вышла на берег, подошла ко мне, положила руки на плечи.
— О, могучий и сильный рыцарь! — шутливо сказала она. — Позвольте даме снять ваши доспехи и разделить с вами радость омовения в чистых водах. — Глаза девушки сияли, легкий румянец играл на щеках. Ей очень хотелось превратить все в скверную, затянутую, но все же шутку.
Я стал говорить про ощущение смертельной опасности, про излучение, которое идет от скал. Она недоверчиво прикрыла глаза, повернулась лицом к горе:
— Боюсь, у тебя разыгралось воображение. Ведь приборы ничего не обнаружили.
— Нет, я явственно чувствую его, оно проникает даже через защитный костюм.
— Тебе надо лечиться, — засмеялась она. — Ты всегда, уж не знаю почему, боялся красивых вещей, имея склонность к темному и грязному. А по чувствительности ты близок к бревну. Я-то знаю.
— Тебе и всем остальным придется поверить мне на слово. Это чужая планета, и лучше перестраховаться, чем читать потом похоронные службы.
— Никто ничего не видит — один Эндфилд видит. Никто ничего не чувствует — один Эндфилд чувствует, — Анна завелась. — Все дураки — один Эндфилд умный. Мы будем купаться, потому что здесь красиво и здорово.
— Курсант Климова! — отчеканил я. — Собрать снаряжение и марш в шлюпку без разговоров.
— Какой же ты все-таки солдафон, Эндфилд. Капитан… Сопли вытри. — Ее взгляд стал жестким и презрительным. — Может, это тебя на место поставит, командир хренов.
Тело девушки призывно изогнулось, глаза недобро и властно смотрели на меня. Она звала с собой, манила, называя любимым и единственным, обещая отдаться прямо на берегу, если у меня хватит смелости снять скафандр. Видимо, Аня берегла эти слова для другого раза, для совсем иных обстоятельств. Но теперь это говорилось насмешливым и глумливым тоном, отчего курсанты стали тихонько посмеиваться, потом заржали в полный голос. Всю свою ненависть и разочарование выплеснула она тогда. Гладила по броне, даже закинула ногу мне на талию. Вообще, Аня не умела притворяться, роль разбитной бабы девушке не очень подходила, но зрители шумно ее одобряли.
Я стоял неподвижно. Парни ржали, называли «последним девственником курса», «мальчишкой», «педиком» и даже «мерином холощеным». Это был позор, который усиливался искренностью ее чувств, пробивавшихся из-под откровенно издевательского тона.
Тогда я, включив динамики скафандра на полную мощность, крикнул: «Отставить! Курсант Климова — 25 отжиманий». Ее глаза метнули молнии, она ответила: «Есть, капитан» — и принялась за дело, чтобы все видели, что «капитан» Эндфилд не только «мерин холощеный» и не джентльмен, но и солдафон, скотина, самодур.
Потом, собрав части своего костюма, она заняла место в машине, пройдя мимо меня строевым шагом, повернув голову, просверливая взглядом, в котором горела обида, но не за унижение, а за то, что созданный ею образ «рыцаря без страха и упрека» был разрушен мною самим. За ней потянулись остальные.
С тех пор ко мне прилипла кличка «Капитан».
Джек замолчал.
— Что было дальше?
