— Да уйди ты куда-нибудь… господи, непонятливый!..
Он забрал с собой кое-как одетых ребятишек и пошел в сторону кузни. Крики Марыси его преследовали, а Санька знай повторял:
— У-у, мамка рожает… у-у, кали ласка какая!..
Ни за что ни про что влепил Саньке затрещину, и его рев, а потом и звон кузнечного молота заглушили крики Марыси.
Семен Родимович был в кузнице и занимался странным делом: в обрезок толстой трубы вставлял и заклинивал нагорячо железную заглушку. Звук тяжелого молота перебивал все остальные мысли. Федор постоял, посмотрел.
— Да ты никак пушку делаешь?
— Пушку, — ответил Семен Родимович.
Федор думал, что ослышался или очумел от криков жены.
— Да какую… к хрену твоему горячему… пушку?!
— Железную, как видите, — вежливо и тихо подтвердил Семен Родимович. — Чтоб стрелять могла.
Одна нелепость налезала на другую. Пушка? Стрелять?..
— В кого палить-то собираешься? Немца, слышь, в логове добивают. К примеру, как волка. Огрызаться огрызайся, а уж убежать не убежишь. Шалишь, серый! Там не такие, поди, пушки есть, огнем все к хрену твоему горячему спалят. Ну? Твоя-то зачем? Где ты раньше-то был, пушкарь несчастный?
— В том-то и дело — несчастный. В том-то и дело — нигде не был. Считайте, Федор Иванович, что грех свой искупаю.
Говоря это, Семен Родимович ахал молотом и на него не смотрел. Знай искры порскали с наковальни, с таким усердием загонял в трубу железный кляп.
Но вот железо наконец простыло, Семен Родимович сунул трубу обратно в горн и разогнулся, прямо в глаза посмотрел:
— Видите, Федор Иванович, что у меня там, внутри-то?
— Ви… вижу… — ужаснулся Федор вновь возникшей догадке. — А если так, ты рот-то свой таким же кляпом забей. Да покрепче смотри. Топоры тебе снятся, теперь пушки, да?
— И пушки, — покорно вздохнул Семен Родимович. — Пушкарем я был, а пострелять не пришлось. Дай хоть сейчас попробую. Как победная весть в деревню придет, так я ей и отсалютую. Поздравлю вас всех с победой светлой, а себя с тюрьмой каменной…
— Да погоди про тюрьму-то, ты погоди! — замахал Федор рукой и пинком захлопнул дверь кузни, в которую совались ребята. — С кем мне работать, с кем? Кого поубивали, кто с голодухи помер, кто уехал? А жить надо — надо, я спрашиваю?
— Надо, — подумав и опять покорно вздохнув, ответил Семен Родимович. — Да только страшно жить-то.
— Ага, так ты пушками обороняться?
— Да нет, не оборониться мне. Говорю же: отсалютовать хочу победе. У меня и порох артиллерийский припасен, и капсюль, все как надо. Салют будет самый настоящий.
Федор намерился схватить его за грудки и хоть одной рукой да вытрясти из него душу, вместе с пушками и топорами, но тут Верунька влетела, чуть дверь с петель не сорвала:
— Федор Иванович! Ой, Федор Иванович!..
Новый переполох вытеснил из башки топоры и пушки, и Федор кинулся домой. За ним вся ребячья орава. Юрась ревел, Юрий-большун на него покрикивал, Венька всех вежливо успокаивал, а Санька, на своих кривых коротышках опережая братанов, мячиком поперед катился и орал на всю деревню:
— А-а, мамка, а-а, кали ласку родила!..
Она, Марыся, и в самом деле разродилась. Федор еще в сенях услышал чуждый всем привычным звукам странный крик, словно и здесь били молотом, только не по наковальне, а по его потному лбу.
— Ты чего? Чего ты? — влетел за переборку.
Марыся едва ли узнала его, лежала, как распятая на кресте.
Он было кинулся ближе к кровати, с ужасом разбрасывая ногами что-то грязно-кровавое, что-то страшное, но Альбина Адамовна решительно заступила дорогу:
— Нельзя, нельзя… не мешайся ты бога ради!..
В избе уже было несколько женщин. Он сквозь какой-то туман услышал непривычно радостный воркоток Марьяши. Из переднего угла, где были иконы, неслось:
— Господи! Кузьма и Демьян преподобные! Не знаю ведь, как и молиться-то, научите ради такого случая. Четыре года бабы не рожали, теперь вот опять рожать-то, сердечные, начали…
Оставив Марьяшу с ее глупыми молитвами, он через женское скопище пробрался на кухню. Там на теплом шестке, застланном соломой, попискивало, било ему молоточком по лбу какое-то живое существо, и голос Тоньки вторил:
— Вот своих двоих не уберегла… вот тебя, дуреху, поберегу, если что с маткой…
Федор и туда, к шестку, шарахнулся с единственным желанием — выгнать Лутоньку, чтоб не каркала вороной. Но голос Тоньки, как он прислушался, был непривычно мягкий, а из белого скрутка кончиком расшлепистого носа глянуло на него что-то такое беззащитное, что выгнать незваную няньку, а заодно с ней и глупую ворону, он не посмел. Только и сказал:
— Ты, Тонька, того, посматривай у меня!
Но он и сам не знал, куда надо посматривать, и вернулся в горницу, а оттуда робко заглянул в спальню. На этот раз Альбина Адамовна кивком головы подозвала его поближе. Под ногами уже ничего не было, но он шел как по огню, на носках.
Марыся теперь видела его, но все с того же креста, пергаментно-желтая и как бы расплющенная. Говорила что-то. Он нагнулся к самым губам и дыхание даже затаил.
